Чтение онлайн

Мы выходим за стеклянные двери приемного покоя, и мир обрушивается на нас оглушительным воем.

Ледяной порыв едва не сбивает с ног, бросая в лицо пригоршни колючей снежной крупы. Воздух тяжелый, плотный, он с трудом проталкивается в легкие.

В завывании ветра чудится что-то первобытное и страшное. Природа словно сорвалась с цепи.

Мы идем, вцепившись друг в друга под руки, пробираясь сквозь снежную мглу. Фонари раскачиваясь поскрипывают, выхватывая из темноты стремительные водовороты метели.

— Давай, выкладывай! — кричит Ира, стараясь перекрыть гул непогоды.

Мы прячем лица в воротники, но я все равно вижу, как она сверлит меня обеспокоенным взглядом.

— Я же вижу, что на тебе лица нет! И не смей сваливать все на тяжелого пациента. Это из-за тех пижонов из санавиации, да?

Я больше не могу держать это в себе. Защитный панцирь, который я выстроила за смену, трещит по швам.

Глотая обжигающе холодный воздух, перебиваемая порывами ветра, я рассказываю ей все.

Про ядовитого Пашку. Про ледяное презрение Егора. Про Кристину с ее чертовым кофе и испачканным пальто.

Про то, как я качала того парня с остановившимся сердцем, пока они смотрели на меня как на уродливое пятно в их идеальной картине мира.

Горячие слезы снова обжигают щеки, мгновенно остывая на морозе.

Ира резко останавливается, заставляя остановиться и меня. Снег моментально облепляет наши куртки, но она словно не замечает шторма. Ее глаза горят яростью.

— Послушай меня, Марина! — ее голос звенит от злости, прорезаясь сквозь вой бурана. — Не смей! Слышишь? Не смей даже брать в голову слова этих ублюдков! Твой Егор — просто самовлюбленный, надменный хам с комплексом бога! А Пашка — конченый кретин, который прячется за его спиной.

Она сжимает мои предплечья в своих рукавицах, встряхивая меня.

— А эта Кристина… Да она просто пустая выскочка! Напомаженная кукла, которая вообще ничего в этой жизни не понимает! Ты вытащила человека с того света, пока эта парочка спасала свое пальто. Это главное, слышишь?

Ее слова согревают, но ледяной ужас, разлитый в самом воздухе, не отступает. Я киваю, пытаясь улыбнуться непослушными губами, и мы снова упрямо бредем вперед.

Снег уже не падает — он летит параллельно земле, безжалостно бьет по лицу.

Город пустеет на глазах, машины жмутся к обочинам, не в силах пробиться сквозь снежную стену. Темнота становится густой и осязаемой.

Ветер воет в проводах над нашими головами, словно сирена.

В груди ворочается недоброе предчувствие.

Что-то надвигается.

Что-то неизбежное и страшное, от чего не спрятаться за теплыми дверями квартир.

Я смотрю на затянутое черным снегом небо, и мне кажется, что эта ночь заберет у нас слишком много. Беда уже стоит на пороге, и она дышит нам в затылок ледяным дыханием бурана.

Глава 4

Такого бурана наш город еще не видел.

Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по грудь в ледяной воде.

Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие, не давая вздохнуть.

Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.

В отделении творится настоящий ад.

Хаос. Крики. Запах медикаментов, мокрой шерсти и крови. Каталки снуют туда-сюда, мелькают термоодеяла из блестящей фольги.

— Букачева! Бегом во вторую смотровую! — кричит мне на ходу старшая медсестра. — У нас группа туристов со скал, обморожения второй и третьей степени!

На ходу сбрасываю куртку, натягиваю перчатки и влетаю в эпицентр суеты. И тут же застываю.

Они уже здесь.

Егор стоит посреди коридора, привалившись плечом к стене.

Его ярко-красная куртка спасателя расстегнута, на широкой груди блестят капли растаявшего снега, а темные волосы в живописном беспорядке падают на лоб.

Он тяжело дышит, но в его позе все равно я вижу вальяжную грацию победителя.

Ведь он только что вырвал у смерти целую группу людей в условиях нулевой видимости, и он знает, насколько он сейчас хорош. Чертовски хорош.

От него исходит такая волна животной энергии, что у всех девчонок в отделении, кажется, разом пересохло в горле.

Егор оборачивается, и наши взгляды встречаются. На его губах медленно расцветает та самая фирменная, нагловатая улыбка, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги.

— О, Букачева, — его бархатный голос легко перекрывает больничный шум.

Мужчина окидывает взглядом мое раскрасневшееся лицо.

— Ты все-таки пробилась сквозь метель? Я уж думал, придется вызывать тяжелую технику, чтобы расчистить тебе путь. Но ты молодец, пошла напролом. Как атомный ледокол «Арктика».

Пашка, бинтующий руку одному из спасенных, тут же радостно ржет:

— Точно! Ледокол Мариночка! Главное, чтобы на мель не села со своими габаритами!

Мне так обидно, что на глаза наворачиваются слезы.

Я ненавижу его. Ненавижу его красивое мужественгое лицо, его уверенность в собственной исключительности и эту проклятую, сводящую с ума харизму, которая заставляет мое сердце предательски сжиматься, несмотря на оскорбления.

Егор гад. Но какой же, леший его подери, обаятельный гад.

Я демонстративно отворачиваюсь и склоняюсь над каталкой с трясущимся от холода парнем, и начинаю обрабатывать его побелевшие пальцы.

И вдруг сквозь гул голосов прорезается истошный, полный ужаса женский крик.

— А где Рита?!

Все замирают. Воздух в приемном покое словно становится плотнее.

— Что? — Егор мгновенно отрывается от стены. Вся его вальяжность исчезает в долю секунды, сменяясь стальной, хищной собранностью.

— Рита! Девушка в синей куртке! — бьется в истерике одна из спасенных туристок, хватая Пашку за рукав. — Она была замыкающей! Она… она не спустилась с нами к лебедке! Вы ее не забрали!