Чтение онлайн

Тамерлан, не отрывая взгляда от дороги, нажимает кнопку на руле, записывает голосовое.

Коротко передает мои слова, и я понимаю — у него везде свои люди.

Мой плен — это не просто формальность, все очень серьезно.

Брат по-крупному влип, и я — вместе с ним!

Машина продолжает путь.

За окном уже совсем темно, ночь накрыла горы плотным одеялом. Дорога вьется серпантином, фары выхватывают из темноты только небольшой клочок асфальта и скалистый откос с одной стороны.

Где-то внизу, наверное, море, но его не видно.

Красиво, наверное, если бы я могла это оценить. Если бы меня не трясло от страха и надежды одновременно.

Дзынь.

Телефон Тамерлана коротко вибрирует. Он мельком смотрит на экран, и я замираю, боясь дышать.

— У того, кого нашли в машине, никаких имплантов нет, — говорит он.

Фух.

Выдох, который я сдерживала Бог знает сколько, вырывается наружу со всхлипом. Слезы текут по щекам, но теперь это другие слезы. Облегчение.

Бешеное, неконтролируемое облегчение.

Антон жив.

Мой глупый, бестолковый, вечно влипающий в неприятности брат — жив!

— Чему радуешься, Сахарная? — в голосе Тамерлана проскальзывает усмешка. — Ты моя пленница. Забыла?

Я смотрю на его отражение в зеркале и все равно... улыбаюсь сквозь слезы.

Плевать на то, что я в плену, на то, что этот человек меня похитил, на то, что неизвестно, что будет завтра.

Главное, Антон не сгорел в той машине.

Он жив!

— Если брат жив, плевать на все! — шепчу.

Едва слышно.

Но…

Кажется, Тамерлан услышал.

— Так любишь брата…

Тамерлан качает головой, и в его голосе появляются странные нотки. То ли непонимание, то ли... зависть?

— А если узнаешь, что он жестко подставил тебя? Сознательно? Что из-за него ты здесь? Что будет тогда?

Вопрос повисает в теплом ночном воздухе салона.

— Может быть, у него не было выбора? — отвечаю тихо. — Может быть, он запутался? Люди иногда делают ужасные вещи не потому, что они плохие, а потому что загнаны в угол.

Тамерлан хмыкает. Коротко, жестко.

— Ты всегда веришь в сказки, Сахарная? В курсе, что настоящие версии не такие добренькие? Что добро и зло — понятия относительные?

Он замолкает. Машина несется сквозь ночь, разрезая темноту фарами. Я жду продолжения, но он молчит. Думает о чем-то своем. А когда снова открывает рот, его голос звучит глухо:

— Иногда добром считается всего лишь наименьшее из зол. Запомни это.

Я смотрю на него в зеркало, пытаясь разглядеть хоть что-то за этой маской спокойной жестокости. И эти слова врезаются в память, въедаются под кожу, остаются со мной.

Наименьшее из зол.

Что для него добро? Что для него зло?

И где в этой системе координат нахожусь я?

Алена

Особняк внезапно вырастает из темноты монолитной громадой на фоне звездного неба. Высокие стены, кованые ворота, которые бесшумно открываются перед нами, и длинная подъездная аллея, обсаженная кипарисами.

Место мрачное, но красивое.

Величественное и пугающее одновременно.

Под стать хозяину, от которого у меня — мурашки по коже.

Внутри просторный холл, каменный пол, теплый свет бра, огромная люстра под потолком.

Пахнет деревом, немного огнем от камина и восточными пряностями. Тамерлан идет впереди, я плетусь сзади, путаясь в его футболке, которая болтается на мне как балахон.

Он останавливается у лестницы, поворачивается ко мне. Смотрит сверху вниз, и я снова чувствую себя букашкой под микроскопом.

— Твоя комната на втором этаже. Третья дверь направо. Можешь ходить всюду, за исключением моего кабинета, спальни и подвала.

Выдав это, снова продолжает путь с невозмутимым видом.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает безотчетная злость, как порыв от отчаяния.

Срабатывает защитный механизм — дурацкий и детский, но неудержимый.

— А что в подвале? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Скелеты в шкафах? Комната Синей Бороды? Там припрятаны тела предыдущих пленниц?

Я поражаюсь собственной дерзости. Глупо, конечно.

Но уже поздно!

Кавказец тормозит так резко, будто в стену врезался. Я не успеваю среагировать и влетаю прямо в его спину — носом в лопатки, грудью в стальные мышцы.

И все.

Воздух кончается.

Пряный, терпкий мускус его кожи.

Теплая ткань рубашки под щекой. Железная неподвижность тела, которое даже не качнулось от моего удара.

Я замираю, прижавшись к нему, и не могу сделать вдох.

А потом он резко разворачивается.

Теперь мы стоим лицом к лицу. Слишком близко.

Он нависает надо мной, огромный, темный, и я, немаленькая девушка, чувствую себя лилипутом перед Гулливером.

Его глаза в полумраке холла кажутся черными безднами.

— Много болтаешь, Сахарная, — голос тихий, вкрадчивый, от которого мурашки бегут табунами. — Так и хочется взять и заткнуть твой ротик. Чем-нибудь подходящим.

Он наступает. Я делаю шаг назад, потом еще один. Моя спина упирается в прохладную стену.

Тупик.

Он подходит вплотную. Поднимает руки — и я вжимаюсь в стену, зажмурившись, но он не прикасается.

Просто роняет обе ладони на стену по бокам от моей головы.

Я в ловушке. В клетке из его рук и мощного тела.

— Говори, что хочешь. Остри. Но ответь мне на один вопрос.

Я открываю глаза. Смотрю в его темные зрачки и тону.

— В 202-м номере только шлюхи останавливаются, — выдыхает он мне в лицо. — Это все знают. Местные, постоянные, администраторы. Все. Так как ты там оказалась, Сахарная?

Только шлюхи останавливаются? Господи...

— Я оказалась там случайно! — слова вылетают сами, горячие, испуганные. — Клянусь! Это номер подруги! Она попросила меня пожить там, потому что самой нужно было срочно уехать! Она сказала, что там лучший вид на море! Я не знала, я ничего не знала, я просто пришла отдохнуть, а там оказались вы, и...