Чтение онлайн

— А подумал ли ты, Ал, вот о чем: ведь наш Юджин Шор будет первой знаменитостью с фамилией Шор.

— Может быть, может быть, — сказал он. — А как тебе нравится, к примеру, такая семья: Большие Шоры?

И она с серьезным видом подхватила:

— Вот-вот. А еще был знаменитый хоккеист Эдди Шор.

— Верно, — согласился Ал, сдерживая смех. — А еще есть Тутс Шор.

— Не забудь о Дине Шор.

— Нет, мне больше правится Пулфорд Шор.

Тут Лиза попала ногой в сугроб, и он затревожился:

— Ну не дурачье мы? Ты, того гляди, схватишь простуду. Скорее домой!

Но такси, конечно же, было не поймать. Пришлось идти пешком до самого дома. Лиза выпила подогретого виски и улеглась в постель. Ал же, переодевшись, стал набрасывать план будущей книги.

Ведя привычный образ жизни, чувствуя себя в безопасности среди своих вежливых соседей, в урочный час отправляясь, как всегда, прогуляться по городу, Юджин Шор, как видно, полагал, что он по-прежнему не позволяет людям, подобным Алу Дилани, вторгаться в его частную жизнь. А неподалеку Ал, сидя за письменным столом, играл в свою игру, которая подводила его все ближе и ближе к Шору. Чуть сосредоточившись, он мог представить себе Шора в кресле-качалке, как он видел его тогда в окне. Он мог представить, что получает от него нужные ответы. Для этого у Ала имелись все необходимые инструменты. Он тщательно исследовал темы, архетипы, отголоски старых мифов, интересные ассоциации. Время от времени, услышав в коридоре шарканье старых Лизиных шлепанцев, он прерывал работу. У двери его комнаты шарканье стихало, и в наступившей тишине, в том, как она прислушивалась, он ощущал ее одобрение. Он ощутил его и в тот вечер, когда она сказала ему, что ей приятно засыпать под стук пишущей машинки. Ближе к полуночи она обычно входила к нему в комнату и говорила: «Может, сделаешь перерыв? Съешь сандвич и выпей кофе или холодного пива». Она забирала все, что он написал, на работу и перепечатывала там набело. Скоро у него уже набралось сто двадцать страниц.

Однажды вечером, когда за окном лил холодный дождь, Ал начал перечитывать написанное. Он читал под раскаты грома и вспышки молний, в окно хлестал дождь. Но он даже ни разу не поднял голову. Но вдруг осознал, что уже не читает — не может читать. Он был потрясен. Все было не так. Ничто на этих страницах не отражало того глубочайшего впечатления, которое произвели на него книги Шора. «О господи!» — пробормотал он.

Он вскочил и пошел на кухню. Слава богу, Лиза спала. Ему хотелось кинуться вон из дома и напиться где-нибудь до чертиков, но час был слишком поздний, и на улице лил дождь. Он достал из холодильника банку пива. Тяжесть внутри — мертвенная, давящая — наполняла его страхом. Он ненавидел себя. И снова услышал прежний голос: «Ты ничто, Ал». Еще одна бездарь, еще один жалкий графоман! Да нет, не графоман, в отчаянии пытался он спасти себя: он хоть понимает, как все это бездарно. Он отдает себе отчет, что запутался в тенетах университетской схоластики, знает, что, в какие бы он ни отправился странствия, он неизбежно потащит за собой альбатроса — доктора Мортона Хайленда — и до конца жизни тот будет сидеть у него на загривке. Инструменты! Проклятые инструменты, от которых нет никакого толка.

И даже от пива нет толка. Глядя на стакан и на пустые банки, он проникся жалостью к себе. Он редко пил пиво. Коньяк или виски. Шотландское или ржаное. Почему в доме нет виски? Потом схватился за голову — его все больше одолевал страх. Значит, он должен бросить работу над Шором? Найти в себе силы перенести унижение и вернуться к работе над Мейлером. Уставившись на сверкающую белизной полированную столешницу, он снова и снова твердил себе это.

Вдруг он вскочил и, шатаясь, устремился к своей комнатке. Он вытащил из ящика стола все старые вырезки, которые ему принесла Лиза, и начал их жадно читать, как будто вдруг вспомнил о каких-то интересных высказываниях знаменитостей — они, кажется, говорили что-то такое, что следовало держать в уме. Но почему все они столь немногословны? Вот, например, Синклер Льюис, его высказывание много лет назад, когда Шор был еще совсем молодым: «Техника Шора так проста, что кажется, будто он вовсе не пользуется никакими приемами»; и Уиндэм Льюис, и Уильям Сароян, и Альфред Кейзин. Стародавние восторженные высказывания: будто все эти люди соприкоснулись с чем-то, чего не могут разгадать, и поспешили отойти в сторонку. Кто он такой — Шор? Христианин? Язычник? Атеист? Даже Кьюниц и тот говорил о каком-то «удивительном воздействии», странном общем воздействии, чего-то Кьюниц и сам не мог раскусить, а уж он на этом деле собаку съел. Магия. Вот оно что. Именно магия! — решил Ал. И откинулся в кресле, отдавшись охватившему его вдруг чувству облегчения, даже счастливого избавления, хотя и не понимал, откуда оно взялось.

Потом снова помрачнел и встал с кресла. Опять нахлынула какая-то тревога, растерянность. Выдвинув ящик стола, он достал оттуда дневник и раскрыл его на странице, озаглавленной «Лиза». Слава богу, она все еще была пуста. По крайней мере хоть на этой странице он ничего не разрушил. Не тронул Лизу. Вопреки той ночи в Риме, когда он глядел на нее и думал, что все кончилось. Он вырвал страницу из дневника. Скомкав, он бросил ее в корзину и только тогда в полном смятении побрел в спальню.

— Лиза, Лиза! — Ал осторожно тронул ее за плечо. В сером свете, проникавшем из окна, лицо ее казалось напряженным. Она испуганно вздрогнула.

— Это ты, Ал? Что случилось?

— Мне надо тебе кое-что сказать, Лиза… — Он присел на край кровати и заговорил — увлеченно, уверенно; он был снова тем Алом, который когда-то покорил ее своей целеустремленностью. — Ты ведь знаешь, как я всегда старался все проанализировать и объяснить. А теперь я понял, что существует нечто прекрасное, что не поддается объяснению. Объяснить такие вещи просто невозможно.

Она слушала, ласково поглаживая его затылок, успокаивая его. А потом притянула к себе. Его взволнованность всегда ее возбуждала. И не сказала ему ни слова до следующего вечера. Зато вечером она не могла сдержать своего любопытства.

— Что происходит? — спросила она, садясь на кушетку. Она сидела, закинув ногу на ногу, длинная черная прядь закрыла щеку. Растроганный, он не мог отвести от нее глаз.

— Как тебе объяснить, Лиза… — мягко начал он. — Отчего ты вот такая, какая ты есть, Лиза? В чем твой секрет? К примеру, бедра у тебя довольно-таки тощие…

— Что-что?!

— Ну, если отмерить дюймов восемь выше колена.

— Весьма сожалею.

— Рот, шея. Но это еще не ты.

— Не я?

— Нет. В том-то и магия.

Она сидела не шевелясь, удивленно глядя на него, и он склонился над ней. Тогда она привлекла его к себе, расстегнула пуговицы на его рубашке и стала осыпать его нежными поцелуями, пока он не лег рядом с ней. Первый раз они предались любви на его кушетке, которая была частью его рабочего пространства. Потом они лежали, взявшись за руки.

— Скоро в нашем доме не останется уголка, где бы мы не занимались любовью, — сказал он.

— Знаешь что, Ал, не устроить ли нам сегодня вечер отдыха? Сходим куда-нибудь.

— Я бы выбрал цирк, — сказал он.

— Цирк?

— Посмотрим на клоунов, как они ходят на ходулях в сорок футов высотой.

— Я их каждый день вижу, — сказала она.

— А я каждую ночь, — сказал он. — Да, вижу, — повторил он и смолк, сам пораженный этой странной фантазией; улыбка сошла с его губ.

«Не просто клоунов — бродяг, воров и взломщиков на ходулях в сорок футов высотой», — прошептал тоненький голосок где-то внутри его. Затем, не сводя с Лизы восторженного взгляда, он вспомнил, как глубоко растрогал его шоровский взломщик банковских сейфов, романтик-великан, и как он уже чувствовал, что его и Лизу захлестывает теплая волна его обаяния. Наивный простак-великан! В каждой книге Шора, понял сейчас Ал, есть такой обаятельный клоун-преступник: молодой упрямец-священник, которого пришлось заключить в тюрьму. Своенравная молодая девушка на белой лошади. Целая компания клоунов-изгоев на цирковой арене жизни.

Он был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как Лиза тихонько вышла из комнаты. Когда же наконец он заметил ее отсутствие, то понял, что не может сейчас оставаться в своей комнатушке. Его охватило беспокойство, воображение его разыгрывалось. Он схватил пиджак и плащ и поспешил вон из дому.

Улицы в этот час были пустынны. Мимо промчалась машина «скорой помощи» с крутящейся мигалкой, ослепляя улицу красными всполохами; когда машина исчезла вдали, темнота, казалось, сгустилась еще больше. Он шел мимо неосвещенных домов. Ближе к центру в сером предутреннем свете тускло светились огни на шпилях административных зданий. Погрузившись в раздумья, Ал шел куда глаза глядят. Наконец-то он действительно нащупал эту единую мысль, пронизывающую все произведения Шора, то, в чем давно был уверен: они все связаны, книги Шора. Но чем связаны? А тем, что герои их — не просто взломщики, жестокие, безжалостные обезьяны, биржевые воры или лжецы политиканы. Духовные отщепенцы. Нет, преступники Шора как влюбленные, они живут лишь по закону своей любви, хотя действия их можно счесть и обычными преступлениями, идет ли речь об одержимом любовью молодом священнике, которого схватили и заперли ищейки из его же собственного племени, или о грабителях банков.

«Но мне-то самому знакома лишь мелкая уголовная шушера», — думал Ал. Когда он был таксистом, он встречал их сотни — сводников, хулиганов, воров-домушников. Спасаются от погони, а добегут до такси — развалятся на сиденье и, едва опомнившись от страха, начинают бахвалиться, и он отвозит их в притоны или в безопасные убежища. Жуткий, но притягательный мир, который помог ему выдержать университетскую скуку. Но это все мелкие уголовники, слабые подобия Хозяина, который, по их убеждению, заправлял всем.