Ранние новеллы [Fr"uhe Erz"ahlungen]
Шрифт:
Джованни. Злом? Как это, Альдобрандино?
Альдобрандино. Я расскажу вам, досточтимый господин, вам и его великолепию вашему славному отцу, для того и пришел. Со мной чудовищно обошлись.
Полициано. Чудовищно обошлись?!
Гвидантонио. Его избили у собора после проповеди.
Полициано. После проповеди? (С укором к Пико.) Милостивый государь!
Пико. Тебя избили, мой Альдобрандино? Иди сюда! Куда тебя били? Кто тебя бил? Расскажи мне!
Альдобрандино. Непременно, господин, и моя невиновность станет вам ясна как день. Итак, я был в соборе, где отыскал себе местечко, чтобы встать. В толпе было ужасно душно, дышать нечем, пот лил с меня ручьями; но чего не вынесешь во славу Божью…
Пико. И из любопытства.
Альдобрандино. Пожалуй. Я тоже очень плакал, хоть и не видел брата Джироламо; но плакали все, и в целом было весьма назидательно. То, что произошло с мадонной Фьорой, сильно меня напугало; но, едва оправившись от испуга, я услыхал, как брат Джироламо заговорил об искусстве, и тут же навострил уши. Его точка зрения необычна, ваша милость, и в существенных пунктах отлична от моей. Он сказал, что неверно и предосудительно писать Пресвятую Деву в роскошных облачениях из бархата, шелка и золота, ибо она, гневно воскликнул брат, носила одежду бедняков. Да, но если одежда бедняков не представляет для меня ни малейшего живописного интереса, что тогда? Я глубоко почитаю Пресвятую Деву; да молится Она за меня, грешного, у престола Божьего! Аминь, аминь! И все же, когда я работаю, мне важна не столько Она, сколько то, чтобы определенный оттенок зеленого подошел к определенному оттенку красного… Ведь вы понимаете, ваша милость!..
Пико. Понимаю, мой Альдобрандино!
Альдобрандино. Но он утверждает, что писать портреты блудниц и распутных женщин и впоследствии выдавать их за Мадонн и святого Себастьяна, как, по его словам, сегодня принято, — кощунство и смертный грех. За это он требовал применять пытку, даже казнить. Однако всей Флоренции известно, что недавно я закончил Мадонну, моделью для которой послужила очень красивая девушка, живущая у меня ради удовольствия. Смейтесь надо мной, господин, если я хвастаю, но это великолепная картина! Когда она была готова, я написал на нее сонет, а за работой все время чувствовал, как над головой у меня сияет светлый ореол…
Пико (серьезно). Ты прав, Альдобрандино, твоя Мадонна — шедевр.
Альдобрандино. Пико Мирандола, вы великий знаток! Позвольте, я преклоню перед вами колена… Ладно! Так вот, когда проповедь закончилась и я выбрался на улицу вместе с толпой, несшей брата к Сан-Марко, «Глядите! — выкрикнул рядом какой-то негодяй, заглянув мне в лицо. — Это один из тех дьяволят, что пишут Мадонн с продажных девиц!» И тут же вся толпа в скотской ярости набрасывается на меня, лупит кончиками шапок, толкает локтями, чуть не затоптали… Я не мог даже поднять руки, меня стиснули со всех сторон. Я плюнул кому-то в лицо, но это была слабая защита. Чудо, говорю вам, что я выжил. Должно быть, Богу угодно, чтобы я сделал еще несколько прекрасных вещей, поскольку Он спас меня…
Полициано. Теперь вы видите, милостивый государь, до чего дошло?
Джованни. Подумать только, мой бедный Альдобрандино! Ах, как жаль, что я даже не имел возможности вступиться за тебя! А ведь наверняка был где-то рядом.
Альдобрандино. Развяжите мне руки, государь, и не нужно никакого заступничества. У меня в груди храброе сердце, я доказал это, совершив множество подвигов. Однажды я расправился с троими… Это было вчера, вчера вечером, когда я возвращался из Рима, где у меня заказы… Вы ведь знаете, что из-за болезни моего высокого покровителя я без промедления покинул Рим? Ничто не могло меня удержать… Так вот! Я был уже недалеко от Флоренции, мысленно уже видел ворота Сан-Пьетро-Гаттолини. Темнело, я шел быстро, один, пешком и едва добрался до известного вам ущелья, как мне наперерез бросаются двое прескверного вида мужланов, прятавшиеся в кустах, а обернувшись, я замечаю за ними третьего. Понимаете ли вы, какое подлое коварство?! Так вот, трое мерзавцев, все ростом с кипарис, страшные на вид и вооруженные до зубов. Может, то были брави [58] , которым заплатили завистники моего таланта, может, просто разбойники с большой дороги, взалкавшие моей наличности; так или иначе положение было отчаянным. Что ж, подумал я, коли мне суждено умереть, задешево я вам свою жизнь не отдам! Шустро выхватил оружие, прижался спиной к скале, из самой глубины души прокричал «Miserere!» [59] и первому, кто кинулся на меня, так дал по лбу, что у него искры посыпались из глаз и он замертво грохнулся оземь. Тут остальных от моей ярости охватил такой ужас, что, сложив руки на груди, они принялись умолять меня позволить им убраться подобру-поздорову, что из христианского милосердия я и позволил. И, прихватив тело своего сообщника, они испарились, а я целехонький продолжил путь.
58
Брави (итал. bravi — смелый) — название шаек авантюристов, по найму совершавших всякого рода преступления в Италии XVII–XVIII веков. Шайками брави часто пользовались, чтобы избавиться от того или иного политического противника. Примечание сканировщика.
59
«Помилуй!» (лат.)
Грифоне. Ну, клянусь всеми ангелами, если это правда!..
Альдобрандино. Да пошлет мне Бог бубонную чуму, чтоб я сдох…
Пико (прохладно). Глядите-ка, Грифоне, это ты? И впрямь, я тебя сначала не заметил. Чудится мне, ты должен быть в отъезде?..
Грифоне. Я был в отъезде, дабы послужить вашей светлости. У вас поразительная память, я был в отъезде. Вернулся лишь вчера. Меня удостоили важных и почетных заказов. Для Малатесты я устраивал торжественную процессию в честь именин его светлейшей супруги, в моих ярких талантах нуждался также господин Джованни Бентивольо. Остроумный, щедрый князь! Когда я во время застолья показал все итальянские диалекты и изобразил знаменитых мужей, он одарил меня парой дублонов… А как же иначе, милостивый государь, нашему брату приходится ездить, коли хочешь продемонстрировать свои таланты. Во Флоренции к остроте ума слишком привыкли… Только на чужбине тебя еще и оценят — в Ломбардии, Романье.
Пико. Поздравляю. Но скажи-ка… Ты ведь живописец, не правда ли?
Грифоне. Не стану спорить, господин, я из этого сословия.
Пико. И случается, что ты пишешь картины?
Грифоне. Случается. Право, милостивый государь, бывает. Однако не часто, поскольку я работаю в самых разных направлениях. Вот недавно начал изготовлять скрипки, что доставляет мне большое удовольствие. Но прежде всего я карнавальщик, и собственно моя отрасль искусства — устроительство празднеств. Теперь вот я торопился во Флоренцию, поскольку предстоит майский праздник на пьяцца Санта-Тринита. Боже всемогущий, уже восьмое апреля; самое время заняться подготовкой! Да и Пасха не за горами. А потом пора придумывать что-нибудь новенькое для карнавала…
Пико. Но, сдается мне, карнавал только закончился.
Грифоне. Ну да, какое-то время назад. Но мы с друзьями уже ломаем голову относительно следующего торжества. Шествие, ваша милость, карнавальное шествие! Орфей с животными, Цезарь с семью Добродетелями, Персей и Андромеда, Вакх и Ариадна — все это уже навязло в зубах и набило оскомину. Предложи мы ему нечто подобное, народ нас освистает и вознаградит убийственными насмешками. А что еще можно выдумать, после того как столь шумный успех имело Шествие смерти? У меня в самом деле душа не на месте.
Пико. Флоренция рассчитывает на твои творческие силы. Но я беседовал с Альдобрандино, а ты нас перебил. Помолчи-ка, мой друг. Альдобрандино, вернемся же к твоей истории! Если я правильно тебя понял, ты пришел передать жалобу Великолепному…
Альдобрандино. Клянусь своим спасением, милостивый государь, я намерен это сделать!
Пико. Не нужно, Альдобрандино, прошу тебя! Тебя должно утешить… или, вернее, ты несешь утешение уже в себе самом. Такой человек, как ты, выдающийся художник, которого высоко ценят все знатоки! Какое тебе дело до мимолетной ненависти невежественной толпы?
Альдобрандино. Великолепные слова, ваша милость! Только…
Пико. Что же до Лоренцо, его сейчас ни в коем случае нельзя волновать подобными сообщениями. Ты ведь таешь, он болен; насколько тяжело, никто из любящих его да не дерзнет исчислить. В любом случае душу его необходимо оградить от всего, что может огорчить или потрясти…
Альдобрандино. Коли так, охотно пощажу его, милостивый государь, хоть и горько переживать перенесенную несправедливость молча. Но богам ведомо, что мое сердце побит его больше всех на свете.
Пико. Прекрасно сказано, мой Альдобрандино; ты умный, порядочный человек. Сдержи свое слово и пожнешь богатые плоды…
Полициано (на некотором расстоянии нескольким художникам). Иными словами, нам ничего не известно, дорогие друзья. Мы ожидаем известий сполетинца о действии драгоценного напитка…
Андреуччо. Как бы хотелось поскорее сообщить Флоренции добрые вести! В народе большое волнение.
Гвидантонио. Да, народ мрачно смотрит в будущее. Вроде бы наблюдались дурные знамения.