Чтение онлайн

Занимаясь подготовкой к исследованию, я думала, что самым тяжелым будет найти группу, с которой я буду работать. Неожиданно для меня группа нашлась довольно легко. Как я писала раньше, разговоры о сотрудничестве и совместных действиях послужили основой для обсуждения возможностей участия в сообществе. А вот перейти к сотрудничеству оказалось гораздо сложнее. Основательница «Женского света» пригласила меня в группу, потому что у нас были одинаковые ценности, но заранее согласованного проекта не было. Не было и четко сформулированной задачи, которую группа была бы готова решать. В самом деле, по мере того как я узнавала участниц, я стала понимать, что у них разные, часто противоречивые представления о том, на что должен быть похож «Женский свет» и что им делать. Переход к более тесному сотрудничеству и взаимодействию происходил медленно. В процессе мы лучше узнавали друг друга, а когда познакомились ближе, Валентина и другие участницы включились в процесс более активно. Хотя в первые месяцы я отошла от принципов исследования совместных действий, теперь мне ясно, что именно тогда были посеяны семена нашего проекта. Необходимым предварительным условием для сотрудничества стало наблюдение за участницами. Была заложена основа для близких отношений с ними, позволившая мне легче понять их проблемы, нужды и интересы. Обсуждение нашего совместного исследования шло через диалог: вместо статичного метода, которым я владела, диалог возник естественно, во взаимодействии с членами группы.

Первые полгода моей жизни в Твери я приспосабливалась. Как и предлагала Валентина, я жила, работала и ела с членами группы 47 . Несмотря на недавнее открытие границ и непрерывный обмен между Россией и Западом, очень немногие женщины бывали за пределами стран бывшего Восточного блока. Они почти не общались с приезжими иностранцами. Поначалу мое иностранное происхождение отделяло меня от других, и это предстояло преодолеть. Я видела, что женщины смотрят на меня с робким любопытством. Я считала, что отчасти это связано с наследием советских времен, отчасти со страхом, что иностранка из богатого и сильно мифологизированного Запада будет осуждать и критиковать их 48 . Другие субъективные грани моей личности (возраст и пол) позволяли окружающим почувствовать со мной что-то общее. Иногда мне было легко общаться с молодыми женщинами, в то время как для женщин постарше (включая Валентину) я была кем-то вроде младшей сестры или подопечной. Проводя время вместе, мы узнавали о тяготах и исканиях друг друга. Я была одинокой бездетной женщиной тридцати лет – то есть каким-то аномальным явлением. Я обнаружила, что мои новые подруги мечутся между завистью (к тому, что я независима и могу путешествовать) и жалостью (к тому, что я «одинока» и у меня нет семьи). Они видели, как я сижу и готовлюсь к занятиям, как я вкалываю для получения грантов для того, чтобы просто выжить, они помогали мне найти учеников, когда я давала уроки английского. И поскольку я была «одна-одинешенька» в России и в их городе, они чувствовали свою ответственность за меня. Узнав меня получше, они стали использовать мое западное происхождение как своего рода ресурс. Они пользовались им по-разному, часто в шутку. Когда мы вместе ездили в гости к женским группам в другие города или во время местных официальных мероприятий, мои подруги несказанно радовались, обнимая меня при всех и представляя участницей «Женского света». Эти объятия были тайным вызовом советским представлениям о «западном» и «иностранном». Мы все были в восторге от таких «прегрешений», шутили, что я совсем обрусела или что я превратилась в советскую женщину – например, когда мне, как и им, задерживали зарплату в университете. Эта история была поводом для всеобщей эйфории, и мои подруги до их пор шутят на эту тему. Речь шла о ничтожных суммах, представлявших не более чем символическую ценность (за преподавание в одной группе в течение двух месяцев я зарабатывала около 30 долларов). Юмор заключался в том, что приехавшим иностранцам тоже доставалось от абсурдности «нашей системы» – высмеиваемого, неблагополучного и разваливающегося Советского/постсоветского государства.

Со временем появилось понимание общей цели. Подруги привели меня в другие местные ассоциации и группы, познакомили с друзьями, занимавшимися другими формами общественной работы, которая, как они думали, будет мне интересна. Я посещала с ними местные собрания и семинары. И еще я ездила в другие города – и привозила информацию и рекламные буклеты. Иногда я была посланцем, разносила письма, как в старые добрые советские времена, и передавала поздравления друзьям в другие города. Иногда мне удавалось самой завязать знакомства, и я возвращалась с рассказами о других кризисных центрах, женских проектах и формах активности. Мое западное происхождение обеспечивало мне легкий доступ туда, куда трудно было попасть большинству моих провинциальных коллег. Я побывала в офисах международных фондов и организаций (Фонд Форда, Американская ассоциация юристов, Американский совет по международным исследованиям и обменам (АЙРЕКС)) и познакомилась с их представителями. Результаты мы обсуждали на встречах «Женского света», которые стали для меня другими. Перестав быть наблюдателем, я включилась в обсуждение и планирование. Постепенно новая «частичная, но общая, связанная внешним идентичность» [Gibson-Graham 1994: 218] сформировалась вокруг общих забот по поводу масштабов и возможностей в негосударственной сфере. Это стало основой для совместного исследовательского проекта.

Я уже давно определилась с задачами исследования. Я была этнографом, и меня интересовали культурные процессы, связанные с переходной эпохой, я изучала сложности развития общества на примере женских групп в России. С другой стороны, методы совместных действий и сотрудничества требовали от меня чего-то еще. Наблюдение за участницами обладает многими достоинствами: оно позволяет исследованию сохранять многовариантность, а исследователь может положиться на местные знания и задачи и позволить им направлять себя 49 . Однако, несмотря на все достоинства метода, в релятивистской позиции участвующего наблюдателя есть что-то жуткое. Как мы обычно шутили с моими русскими подругами-активистками, для антрополога интересно все – стоять в очереди за продуктами, посещать новые ночные клубы для нуворишей или исследовать границы бедности. Рушатся системы или процветают, неважно, – главное, можно получить хорошие антропологические данные. Ведь на медиарынке плохие новости продаются лучше всего. Если я выступаю за совместные исследования, то нужно, чтобы мы вместе с членами группы сформулировали еще одну задачу или чтобы существующие задачи были переформулированы. Эти новые задачи должны быть важны для всех 50 .

В основном мы говорили об изменяющихся возможностях неправительственной сферы. Привлекая внимание Валентины к гендерному подходу, женщины в группе также осознавали, что темы «гендера» и женского активизма стали пользоваться спросом; они знали, что эта деятельность теперь привязана к финансированию и что некоторые женщины принялись делать на этом карьеру. Они увидели, как некоторые местные деятели начали использовать это в своих интересах. С тех пор как женское движение стало «модным», представители местной элиты (женщины из городской администрации, которые раньше были партийными или государственными служащими) стали создавать женские организации. Например, весной 1998 года группа местных влиятельных лиц во главе с представителем президента по области основала Женскую ассамблею, новую зонтичную организацию, целью которой было объединение и поддержка разрозненных местных женских групп. В то же время другие местные общественные группы начали получать гранты от международных организаций. Участницы «Женского света» отнеслись к этому неоднозначно. Они резко осуждали людей, которые, по их мнению, занимались общественной работой ради денег и присвоили себе женское движение (некоторые из этих инициатив, в том числе создание Женской ассамблеи, они расценивали как способ получить политический капитал на конкурсе политических элит). Они гордились принципом добровольности для членов группы и ценили свою независимость, но в то же самое время начали задумываться о цене такого пуристского подхода. Некоторые искали способы направить свою активность на более конкретные задачи, чтобы сделать для местных женщин больше, но, не менее важно, и для того, чтобы иметь средства для существования. «Женский свет» всегда был для членов группы не только стратегией эмоционального и психологического выживания, но и попыткой осветить и улучшить жизнь других женщин. В 1997 году кризис стал еще острее.

«Женский свет» оказался на распутье. Октябрина, Тамара и другие участницы группы начали переосмысливать свой активизм и его цель. В отсутствие зарплат и реальной системы социальной защиты они больше не могли позволить себе работать на добровольных началах. У Валентины тоже произошла переоценка ценностей. С одной стороны, она была настроена сохранять уникальную, неформальную, свободную форму «Женского света» и не хотела, чтобы эти установки были скомпрометированы, а с другой – она признавала необходимость перейти к другому виду участия. В группе накопились насущные вопросы. Должна ли неформальная группа стать более структурированной и постоянной организацией? Должна ли группа искать поддержку фондов, организаций, местной администрации или же следует сохранить свое прежнее отношение к «внешним» структурам? Должна ли группа сохранить свою образовательную и просветительскую направленность или пришло время официально стать более политизированной?

Весной 1998 года мы начали серию семинаров. На первом этапе нашего сотрудничества мы провели семинарские дискуссии в попытке осмысления будущего «Женского света» и возможностей получения западной помощи и поддержки для женских групп. В результате этих дискуссий участники разработали ряд практических проектов: «Центр гендерных исследований и истории женщин», издательство и проект по созданию женского кризисного центра, главной участницей которого была я. В следующих главах более подробно рассказывается история этого перехода к конкретным проектам и институционализации; в них отображены последствия тактических решений сотрудничества с местными властями и международными спонсорскими организациями в конкретных проектах – того, что Валентина назвала стратегией вовлечения. Далее я подробно расскажу о контексте, в котором мы работали, – о демократизации и помощи гражданскому обществу, о местных особенностях, изменениях, новых возможностях и ограничениях для активизма и организации женщин.

Пусть эта сказка сама сказывается – об этом будут следующие главы. А в этой главе я говорю об ответственности, привязанности и стратегии ведения этнографического исследования. Я хочу вернуться к поставленным мною вопросам: о статусе сотрудничества и характере отношений между Валентиной и мной. Валентина – динамичная, харизматичная женщина, обедневшая преподавательница университета, которая решила развивать феминизм во враждебной к нему провинциальной среде. И я – живущий в США британский антрополог, которой интересно придумать более демократичную форму исследования и сотрудничества.

Мы с Валентиной встретились во времена тектонических геополитических сдвигов. Происходил развал государственного социализма, заканчивалась холодная война, и страна начинала сложный путь, так называемую перестройку. Наши отношения стали возможными в силу этих политических и экономических перемен. Еще несколькими годами ранее в России фактически невозможно было проводить обычные этнографические исследования, не говоря уже о партиципаторном исследовании с самостоятельной общественной группой. Нас тянуло друг к другу по ряду причин. Как часто бывает между антропологом и главным информантом, между нами возникла сильная личная симпатия, и наши взгляды совпадали. Каждая из нас находилась на собственном этапе жизни, но мы обе пребывали в лиминальном пространстве. Еще вчера я была студенткой, а сегодня принималась за полевую работу для диссертации. Валентина увязла в возможностях меняющегося неправительственного поля деятельности (социальное предпринимательство, карьерный феминизм). Она чувствовала, что находится на пороге чего-то нового, и не знала, как действовать дальше. У нас был схожий нарратив; мы обе считали себя феминистками и с тревогой смотрели на изменения в женском активизме, к которым привела западная помощь. Валентина вовлекла меня в свою группу и была главным наставником: направляла меня и учила приносить пользу, когда я работала в университете и в местных группах. Но в конечном итоге тот процесс познания, который мы начали, был взаимным.

Конец ознакомительного фрагмента.