Чтение онлайн

Международные проекты по расширению прав и возможностей женщин укладываются в эту логическую схему. В России они продвигались одновременно с сокращением систем социального обеспечения. Действительно, феминистские схемы навязывались теми же организациями, которые наблюдали за разрушением системы. В тот же период, когда они содействовали развитию гражданского общества и расширению прав женщин, международные кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, и иностранные советники оказывали давление на новое демократическое правительство, чтобы оно проводило политику структурной перестройки 12 . Кроме того, международные спонсоры стали требовать, чтобы женщины-активистки занимались совершенно иной работой, чем та, которую они изначально собирались выполнять. Под эгидой расширения прав и возможностей женские НПО подталкивали к гендерному разделению труда, когда на женщин стала возлагаться ответственность за предоставление услуг, которые раньше гарантировались социалистическим государством. Это ставило дилемму перед российскими активистками и теми, кто с ними работал.

Чтобы понять гендерные мероприятия в России, их восприятие и их сложные, противоречивые и часто непреднамеренные последствия, необходимо исследовать их в рамках более широкой политической географии. Об этом говорит ироничный комментарий Светланы. Ее замечание наталкивает на мысль о двух взаимосвязанных явлениях: истории и экономике.

Краткий экскурс в российскую и советскую историю раскрывает иронию судьбы в продвижении прав женщин в России. Здесь я опираюсь на недавние российские исследования феминизма, а также на англоязычную историографию, с которой эти исследования вступают в диалог 13 . В конце XIX века русские женщины участвовали в общемировой борьбе за женскую эмансипацию – в международном движении за избирательное право женщин [Keck, Sikkink 1998: 51–58]. Так называемые «равноправки» (активистки, боровшиеся за равные права) 14 чаще всего были образованными женщинами из буржуазии. Они общались с феминистками первой волны из США, Англии и всей Европы, приезжали с ними на одни и те же конференции, читали одни книги и вместе учились в школах Цюриха и Германии. Дореволюционное российское женское движение было меньшим по охвату и менее сплоченным, чем многие западноевропейские, но все же оно было динамичным и разнообразным. Суфражистки стремились к политическому и юридическому равенству; социалистки боролись за равную оплату труда женщин и членство в профсоюзах; радикальные феминистки – за государственную поддержку материнства и репродуктивных прав женщин; христианские феминистки были сосредоточены на благотворительных проектах [Айвазова 1998: 26].

Что особенно важно для этой истории – женские организации в то время были тесно связаны с социалистами. С 1890-х годов женщины начинают активно участвовать в марксистских кружках [Edmondson 1984: 27]. На самом деле, основная линия разлома, пролегающая между этими ранними феминистскими группами, и основная причина разделения «движения» заключалась в вопросе уместности классовой борьбы. В то время как социалистически ориентированные женщины считали, что эмансипация женщин может быть гарантирована только революцией, «буржуазные» феминистки – как их насмешливо называли – были сосредоточены на завоевании политических и экономических прав. Интересно, что, несмотря на эти кардинальные различия во взглядах, все они воспринимали свою борьбу как часть общей борьбы за социальное «освобождение» – от царского самодержавия и патриархального общества, угнетавшего и мужчин, и женщин [Айвазова 1998: 49] 15 .

«Женский вопрос» превратился на рубеже веков в политический футбол. Различные политические партии получали поддержку, если выступали за равенство женщин. Российская социал-демократическая рабочая партия – первая марксистская политическая организация – включила в программу 1903 года завоевание равных прав для женщин. Так поступили и консервативные конституционные демократы (кадеты) [Успенская 2000: 144].

В дальнейшем российские женщины получили как избирательное право, так и полноту политических прав в целом существенно раньше, чем их западноевропейские и североамериканские коллеги. Этот факт любят настойчиво подчеркивать некоторые современные российские ученые. Попытка установить равенство между мужчинами и женщинами была одним из основных направлений социальной инженерии большевистской эпохи, и сразу после революции 1917 года большевики удовлетворили многие требования активисток. В 1920-е годы женские права укреплялись и расширялись: женщинам гарантировалась полная занятость, образование, право на аборт, на развод по взаимному согласию сторон [Goldman 1991]. И хотя в следующие десятилетия эти права то расширялись, то ослабевали в ответ на потребности партии, общий принцип оставался прежним: системы квот обеспечивали политическое представительство женщин и доступ к профессиональной квалификации и образованию. Что особенно важно – было искоренено буржуазное разделение на общественное и частное, которое отводило женщине место только в домашнем кругу. Однако эта победа была спорной, а результаты – сложными и противоречивыми. Как пишет Татьяна Клименкова: «Только после завоевания прав их неполнота стала очевидной. На самом деле женщины добились только возможности действовать на мужском поле мужскими методами» [Клименкова 1996: 61].

Советское государство усвоило язык женской эмансипации и равенства, чтобы мобилизовать женщин работать полный рабочий день, одновременно дистанцируясь от феминистских идей. В начале 1930-х годов Сталин заявил об окончательном решении «женского вопроса», поэтому партийные женотделы, образованные для обеспечения представительства женщин, были закрыты [Posadskaia 1994: 8]. Никаких попыток признать или оспорить культурные основы угнетения женщин больше не осуществлялось. Гендерное равенство стало неотъемлемой частью проекта по созданию гендерно-нейтрального Homo sovieticus («человека советского»). Не было попыток по-настоящему облегчить домашние обязанности; в советском проекте женская эмансипация подразумевала право быть «такими же, как» мужчины, при этом никаких изменений в поведении мужчин не ожидалось. В советский период в общественной жизни в целом элементы старого сохранялись и переплетались с новым; формальные декларации гендерного равенства были подорваны «контрдискурсами», которые утверждали и даже прославляли гендерные различия [Verdery 1996]. В результате на протяжении всего советского периода сохранялось сильное гендерное разделение труда. На женщин ложилась почти вся домашняя работа – воспитание детей, приготовление пищи, уход за престарелыми и больными. На рабочем месте женщины занимали более низкие уровни власти, а профессии, где преобладали женщины, такие как медицина и преподавание, были «феминизированы» – их важность была занижена, а заработная плата оставалась скромной.

Эта история помогает объяснить сопротивление России феминизму и то, почему с термином «гендер» связаны сильное замешательство и враждебность. Она также помогает понять ироничное отношение Светланы к своим американским коллегам-феминисткам. При знакомстве с институционализированным, стандартизированным подходом международных феминисток и при их будто бы незнании советской истории и современных российских реалий в сознании многих женщин возникали мысли о неуместности феминизма.

Как получилось, что история забыта? Как произошел такой перекос экономики? Вернемся к бурным изменениям 1989 года.

Чтобы исследовать эту тему, нужно вернуться в переломный 1989 год. Падение Берлинской стены, «бархатные революции», охватившие Восточный блок государств, застали врасплох ученых и исследователей и зачаровывали телезрителей всего мира. Кто может забыть опубликованные СМИ фотографии молодых мужчин и женщин, стоящих наверху стены, которая десятилетиями разделяла Европу, их возбуждение и тосты с шампанским?

Ученые и комментаторы оценили 1989 год по-разному. Для некоторых крах государственного социализма был триумфом либеральной демократии: простые люди восстали и сбросили ярмо тоталитаризма. Некоторые даже приветствовали это как «конец истории» [Фукуяма 2015] – конец раскалывающей мир идеологии и победу капитализма.

Для российских активистов в провинции 1989 год означал совсем другое. Вместе с телезрителями всего мира Валентина и ее друзья праздновали падение Берлинской стены и сопровождавшую это событие атмосферу демократических реформ. Это было время великого оптимизма и беспрецедентных возможностей в России. Стало возможным организоваться самостоятельно, принять участие в первых демократических выборах, участвовать в дебатах о пути реформ и гражданских задачах. Также это было время для путешествий – налаживания связей и отношений за пределами бывшего железного занавеса, с учеными и активистами на ранее запрещенном и для некоторых очень идеализированном Западе.

Физический демонтаж Берлинской стены сопровождался концептуальным и символическим демонтажем – развалом идеологий и убеждений, реконфигурацией понятийной карты, которая структурировала жизнь в Европе, Соединенных Штатах и на большей части земного шара. Конец холодной войны ознаменовал крах «формы знания и когнитивной организации мира», а также мнимое завершение соперничества сверхдержав [Verdery 1996: 4]. Сразу же после краха коммунизма стала популярна оптимистичная идеализация возможности мировой гармонии. Не только «воины холодной войны», но и ученые, исследователи и активисты самых разных идеологических убеждений считали то время эпохой возможностей. Организация Объединенных Наций планировала усилить свою роль. Она резко увеличила активность сразу после окончания холодной войны, положив начало новому и продуктивному глобальному диалогу по прогрессивным социальным вопросам. В разгар холодной войны возник новый глобальный механизм активизма, поддерживаемый конференциями ООН и пересмотренными бюджетами фондов и спонсорских организаций. В период с 1990 по 1998 год ООН провела четырнадцать конференций по таким темам, как окружающая среда, устойчивое развитие, права человека, положение женщин и социальное развитие [Riles 2001: 187]. В соответствии с новым мандатом «демократизации» международные организации (такие как ООН) вышли за пределы так называемого развивающегося, или третьего, мира в новые независимые страны прежнего второго мира – в Восточную Европу и бывший СССР. Несмотря на крах ведущих нарративов, это было время принятия важных решений и появления нового универсализма, примером которого являются возникновение международных стандартов и руководящих принципов в национальной политике. В политических кругах США и Западной Европы к региону, который до недавнего времени оставался запретным, стали применяться единые для всех концепции и стратегии, такие как «гражданское общество», «социальный капитал», «права человека». НПО стали новыми действующими лицами в этом проекте, они размножились в ходе того, что некоторые исследователи называют «глобальной ассоциационной революцией» [Salamon, Anheier 1997].

Это сопровождалось серьезной перестройкой и сменой парадигмы. После окончания холодной войны наступило то, что политический философ и феминистка Нэнси Фрейзер называет «постсоциалистическим состоянием», духом времени, характеризующимся отсутствием или утратой прогрессивного видения справедливого общественного порядка 16 . В результате краха социалистической альтернативы (СССР и Восточного блока) экономический либерализм остался явным победителем. Спасителем как капитализма, так и демократии (теперь неразделимых) стал здравый смысл. Это был «глобальный триумф капитализма», его «второе пришествие» [Comaroff, Comaroff2001: 291]. Знаменитый «новый мировой порядок» был порядком, продиктованным Соединенными Штатами Америки (непревзойденной сверхдержавой), его главным признаком была победа капитализма. Эта новая логика проявилась в так называемом Вашингтонском консенсусе – своде политических мер, которыми руководствовались международные финансовые институты в их отношениях с Россией в ранний постсоциалистический период, – и в том, что получило известность как «новая политическая повестка дня» – ином наборе политических целей, которыми руководствовались мероприятия в сфере развития внутри постсоциалистических государств и за их пределами в эпоху после окончания холодной войны.

Именно к этому уровню относились описанные мною гендерные проекты. Опираясь на с трудом завоеванные в 1970–1980-х годах победы, когда проблемы женщин впервые удалось включить в процесс общественного развития, активистки женского движения умело использовали эту новую инфраструктуру для продвижения своей повестки дня как в политических кругах, так и в ООН. Благодаря усилиям некоторых активистов понятие «гендер» было успешно интегрировано в стратегические программы организаций [Buvinic 1996; World Bank 2001]. Сразу же после окончания холодной войны права женщин стали центральной темой для спонсорских организаций. Кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, были убеждены, что улучшение положения женщин имеет экономический смысл. Организации начали продвигать феминистские идеи для устранения глобального «гендерного разрыва»: идеи гендерного равенства, прав женщин и необходимости существования женских организаций. В настоящее время положение женщин считается важным показателем развития. Международные кампании за права женщин набирали обороты в 1990-х годах, достигнув кульминации на Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин в Пекине в 1995 году. Это событие ознаменовало экспансию и демократизацию участия в международных кампаниях. Проводящийся параллельно форум НПО позволил тысячам женщин принять в нем участие. И это были представительницы независимых низовых ассоциаций, а не государственные служащие. Действительно, в Пекине независимые российские активистки впервые заявили о себе на международном уровне [Sperling 2000]. Эти объединенные силы создали новую межнациональную инфраструктуру женского активизма как в Российской Федерации, так и за ее пределами.