Расширение прав и возможностей женщин в России
Шрифт:
В России и других бывших социалистических странах феминистское самовыражение всегда было связано со сложным взаимодействием глобального и локального, своего рода заимствованием у часто идеализируемого «Запада» [Gal, Kligman 2000: 9]. В конце 1980-х, во время политических и социальных потрясений, понятие гендера стало привлекать небольшую группу высокообразованных женщин, поскольку оно предлагало модель, благодаря которой они могли осмыслить свою жизнь. С его помощью им удалось понять, критически оценить структурирующие силы и сформулировать свое стремление к реформам и новым социальным отношениям. Подобно многим идеям, просачивавшимся в то время на волне общественного движения, феминизм был средством для того, чтобы выразить сопротивление государственному социализму. В начале 1990-х годов, когда начали ощущаться последствия рыночной экономики, «гендер» стал моделью, с помощью которой женщины могли осмыслить свои собственные потери, решения и возможности. Размышляя об истинной роли неправительственной сферы, участницы «Женского света» ставили вопросы о подотчетности и ответственности в постсоциалистическую эпоху. Кто должен нести ответственность за уход за детьми, престарелыми, больными и нуждающимися? Во многих отношениях «Женский свет» и другие подобные группы функционировали как своеобразные мастерские, дискуссионные форумы, где женщины могли обсудить происходящую приватизацию – уменьшение роли государства и сокращение социального обеспечения, которое особенно сильно ударило по женщинам. Участие в общественных организациях стало попыткой определить свою новую роль и найти свое место в жизни. Особо в этом нуждались высокообразованные женщины-профессионалы, которые работали в сфере образования или медицины и которые привыкли играть определенную роль или вносить свой вклад в общество.
После появления международных организаций и вкладывания ими средств в неправительственную деятельность, смысл участия женщин в общественных организациях изменился. Наличие грантов и финансирования открыло новые возможности, но в то же время наложило новые ограничения. В постсоциалистической России (как и в других «развивающихся странах» или ситуациях «демократизации») невозможно отделить категорию «гендера» от связанных с ней ресурсов. По иронии судьбы на новом рынке НПО «гендер» и гендерная организация стали специализированной системой знаний и новой основой для профессиональной экспертизы. Однако было бы ошибкой отмахиваться от них и считать, что они локально себя скомпрометировали. Принятие таких условий работы позволяет группам браться за новую работу и новые проекты.
Совместное написание
Эта книга посвящена не только отношениям, но и стратегии и тактике в рамках проекта. Отношения, неформальная деятельность и взаимопомощь были важными темами недавних антропологических исследований постсоциализма. Были проведены исследования о центральном месте неформальных связей в советский период, а также о неожиданных способах их реанимации и преобразования в ходе переходных процессов [Ledeneva 1998; Rivkin-Fish 2004; Sampson 1996; Wedel 1998]. Об этом рассказывается в последующих главах. Однако меня интересуют и другие грани отношений: в основном это отношения между исследователем и теми, кого условно называют субъектами исследования, – в данном случае отношения между мной и участницами «Женского света». На протяжении всей книги я исследую ритмы и контуры отношений, которые сделали возможным наше сотрудничество, используя метафору, предложенную мне Валентиной и взятую из неожиданного источника.
Такой подход дал мне возможность написать книгу, отличающуюся от обычных исследований по социологии. Когда я рассказываю историю нашего сотрудничества, я говорю от первого лица и делюсь информацией о себе. Эта рефлексивность связана с феминистским стремлением переосмыслить рабочие отношения в проекте [Berdahl 2000b; Enslin 1994; Silverman 2000; Stacey 1988]; это также связано с моей аналитической задачей и стремлением понять способы вовлечения исследователя в более широкие политические и экономические процессы. Антропология в основе своей рефлексивна. В отличие от ученых, занимающихся другими дисциплинами, антропологи не могут даже мечтать о том, чтобы спокойно наблюдать за процессами со стороны. Благодаря рефлексивным усилиям этнографии становится очевидной наша собственная вовлеченность в повседневную жизнь и причастность к ней; стремление к объективности труднее поддерживать, а это означает, что мы должны еще тщательнее обдумывать нашу работу и ее последствия [Abu-Lughod 1991; Behar 1996; Clifford 1988; Clifford, Marcus 1986]. Сближение в наших взаимодействиях и отношения интимности с нашими «информаторами» – во многих случаях с людьми, которые стали нашими близкими друзьями, – часто означают, что антропологи действуют в проектах от имени людей, о которых они искренне заботятся и перед которыми чувствуют себя обязанными, если не ответственными. Действия, которые выполняют этнографы, могут быть осмыслены по-разному: как формы взаимности, заступничества или активизма. Однако это измерение этнографической работы часто остается на периферии антропологических текстов; комментарии об этом часто оказываются в сносках, и люди вынуждены читать между строк, чтобы соединить нашу деятельность и отношения воедино 21 . Проведение совместных исследований, или исследований с вовлечением, заставляет нас пересмотреть наши приоритеты [Enslin 1994: 558]. В моем случае отношения, закалившиеся в результате совместных исследований, сильно повлияли на то, как я пишу. Я решила показать себя в отношениях с моими подругами, чтобы ясно обозначить мое участие и указать мою роль в этом отчете. PAR – это не защитный метод и философия, за них нельзя спрятаться; скорее, это подход, который заставляет нас упорно противостоять наблюдающему «я» 22 .
21
Примечательным исключением из этого тренда является книга под редакцией Эрмин Де Сото и Норы Дадвик. Авторы исследуют специфические проблемы проведения полевых исследований в контексте постсоциалистических государств и приводят веские доводы в пользу рефлексивности. Обсуждаются сложности ведения переговоров о взаимоотношениях в полевых условиях, и подчеркивается, что исследователи должны постоянно позиционировать себя как в личном, так и в профессиональном плане [De Soto, Dudwick 2000].
22
Антрополог Рут Бехар много писала об этическом и нравственном выборе во время полевой работы этнографа. По ее мнению, методы работы часто являются способом защиты: они позволяют «снизить тревогу и эффективно действовать» в ситуациях, «когда мы чувствуем себя причастными к структурам власти или не можем избавить другого человека от страданий, или не знаем, следует ли действовать или наблюдать» [Behar 1996: 6]. Рут Бехар выступает против того, что она описывает как «смещение», которое лежит в основе профессиональной антропологии, в пользу уязвимости самого исследователя и его текстов [Ibid.: 1–33].
Я согласна с Джулией Мерц в том, что в драматическом и часто жестоком контексте разваливающегося государственного строя, где этнографы оказываются «бок о бок со своими субъектами, копая глубже, чтобы исследовать устройство самости, деятельности и общества так, как они возникают поминутно в действии и взаимодействии, рефлексивность – это не “удовольствие”, а очевидная методологическая необходимость» [Mertz 2002: 359]. Здесь возникает сложная проблема пристального взгляда («когда один человек смотрит в глаза другому») [Mertz 2002: 355], и вопрос о том, где провести грань между действием и наблюдением, стоит особенно остро. Одно из замечаний, сделанных западным ученым-феминисткам в 1990-е годы, когда они стремились задокументировать жизнь женщин в эпоху постсоциализма, заключалось в том, что они не учитывали себя в своих отчетах. Карола Б., коллега антрополога Эрмины Де Сото из Восточной Германии, охарактеризовала общение, которое сложилось у нее с западными исследователями-феминистками в начале 1990-х годов, как «улицу с односторонним движением». Ученые, с которыми она встречалась, ничего не рассказывали о себе и не стремились узнать что-либо от женщин Восточной Германии, с которыми они столкнулись [De Soto 2000: 86]. Мои друзья-активисты из России тоже считают такой подход сомнительным. Для них важно, чтобы я сообщала о взаимности процесса изучения (или процесса «самообразования»), который я документирую. Я выделяю и детализирую этапы нашего сотрудничества, чтобы привлечь внимание к этой теме. То, что я использую рассказ от первого лица и рефлексивность, связано с моей аналитической задачей. Я внимательно копаюсь в себе, потому что я часть процесса исследования, процесса приобретения знаний и разработки, создания и реализации проекта.
Насколько это было возможно, я стремилась, чтобы и книга была совместной. Я таскала черновики книги туда-сюда во время поездок в Россию, чтобы поделиться результатами с членами группы (2001, 2004, 2005 годы). Валентина, хорошо знающая английский язык, давала подробные отзывы, временами требуя пересмотреть формулировки. В книге мой анализ сочетается с критическими комментариями, цитатами из некоторых публичных выступлений, сделанных нами о нашей работе. Однако остается добавить, что это мой собственный «частичный отчет» о нашем совместном исследовательском процессе.
Глава 1
В мутной воде: совместный проект в Твери
– Ты не здешний, – заметил Лис. – Что ты здесь ищешь? <…>
– Нет, – сказал Маленький принц. – Я ищу друзей. А как это – приручить?
– Это давно забытое понятие, – объяснил Лис. – Оно означает создать узы.
– Узы?
– Вот именно, – сказал Лис. – Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как и сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как и сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. А я буду для тебя один в целом свете…
Лисицы, маленькие мальчики, проблемы приручения и феминизм в России… Как они связаны? Я задала себе этот вопрос, когда Валентина, основательница «Женского света», процитировала «Маленького принца». Это было в 1999 году в докладе о нашей работе на сетевом совещании в Корнельском университете 23 через полгода после моего возвращения из «поля». Я узнала, что Валентина окажется в США, и попросила ее принять участие в моем докладе. Она с радостью откликнулась на приглашение и шутила на тему феминистского «ток-шоу».
23
Доклад был сделан 1 февраля 1999 года. Он назывался «Экспериментальное исследование и активизм в российских женских сообществах: взгляды на политику обмена между Востоком и Западом». Благодаря помощи Фонда Форда Валентина смогла прилететь в США. В 1998 году Валентина выиграла индивидуальный грант; на его средства она стала участницей нескольких программ по женским исследованиям в США. Это было частью подготовительного этапа к запуску ее собственного Центра женской истории и гендерных исследований в Тверском государственном университете.
Историю нашего сотрудничества мы преподнесли в форме диалога, отталкиваясь от заранее составленного нами списка вопросов. Как получилось, что мы встретились? Я, живущая в США британский антрополог, и русская активистка и исследователь? Как мы затеяли совместный проект? Почему члены группы, к которой принадлежит Валентина, согласились работать со мной, чужаком с Запада? Естественно, что, отвечая на эти вопросы, мы обращали внимание на разное. Я говорила о теоретических и методологических аспектах власти при антропологическом взаимодействии. О том, как я стремилась к созданию более демократичной формы работы. Валентина рассказывала, как она пришла к созданию группы «Женский свет», о своих целях и ожиданиях от организации, о выгодах от сотрудничества с западными феминистками. Цитата была реакцией на последний вопрос аудитории: как мы чувствуем себя по завершении проекта? Не жалко ли нам заканчивать наше сотрудничество?
Валентина сделала паузу и с обезоруживающим блеском в глазах сказала, что ей вспомнился «Маленький принц». «Вы помните? Что мы ответственны за тех, кого приручили, что-то в этом роде». Все рассмеялись. Это была великолепная находка для финала показательного выступления, но ее слова поставили меня в тупик. О книге у меня были лишь смутные воспоминания. Я понятия не имела, на что она намекала. Приручили? Что она имеет в виду?
Эта глава посвящена использованию власти и политики в группе, динамике власти, присущей социологическим исследованиям, и стратегии в работе этнографа. Я рассказываю о моей собственной попытке сделать исследование более демократичным с опорой на метод исследования совместных действий, о том, как эта попытка свела меня с Валентиной и с «Женским светом». В первой части главы я рассматриваю этические особенности проведения исследований в постсоветской России и объясняю, почему власть стала такой насущной проблемой. Я знакомлю читателя с исследованием совместных действий (PAR), говорю о выбранных мною методах изменения общества, которые позволяют достичь более диалогичной формы проведения феминистских исследований. Во второй части я представлю моих коллег: Валентину и «Женский свет». Я попала в группу в критический момент ее существования. Члены группы, изначально преданные идее волонтерства, из-за постепенного обнищания стали задаваться вопросами о целесообразности своей деятельности. Я была иностранкой, аутсайдером. Мое присутствие послужило толчком для обсуждения будущего группы и возможности сотрудничества с международными организациями-спонсорами. Глава заканчивается тем, что мы начали обдумывать план совместного исследования и заложили основу того, о чем я буду говорить в последующих главах.
Илл. 1. Валентина и автор этой книги делают доклад на сетевом совещании в Корнельском университете. Февраль 1999 года
Я описываю наш общий доклад и то, что Валентина напомнила присутствующим «Маленького принца», по ряду причин. Во-первых, этот эпизод ярко характеризует радостный настрой и сам дух нашей совместной работы. А во-вторых, отражает напряженность, присутствовавшую в нашем сотрудничестве.
Несмотря на то что это обсуждение проблем власти было публичным, оно проводилось в безопасной обстановке. На моей территории. Присутствовали исследователи, которым тема доклада была интересна и которые с сочувствием относились к моим сомнениям. Участие Валентины, представителя общественности, было необычным и даже смелым шагом. Она согласилась участвовать и, значит, соблюдать правила игры. Тем не менее, приведя цитату из «Маленького принца» и застав меня ею врасплох, она нарушила стереотипы. Ее слова свидетельствовали о том, что она видит сложившиеся между нами непростые отношения силы и власти и выводит их противоречия на передний план. Ее слова говорили о близости, возникшей во время совместного проекта, и ответственности, которую эта близость повлекла за собой. Оглядываясь в прошлое и вспоминая слова Валентины, сказанные на этом мероприятии, мне нравится менять ракурс моего взгляда: что она имела в виду? Кто и кого приручил и одомашнил? И что дальше?