Чтение онлайн

Как сохранять критичность, провоцируя, но не усиливая главенствующие нарративы переходного периода?

Чему я могу научиться на опыте первых феминистских встреч? Как мне не повторить их ошибки?

Можно ли провести такое исследование, чтобы оно было интересным не только сообществу ученых в США и Западной Европе, но также оказалось полезным и для людей, с которыми я работала?

Хотя постсоциалистический контекст и стал новым пространством для конкретной антропологический работы 26 , проблематика власти и ее ловушки в полевых исследованиях не были чем-то новым. В конце 60-х годов под напором марксистской, постколониальной и феминистской критики «классическая» парадигма исследований [Rosaldo 1989] рухнула. Ученые до сих пор бьются над проблемой власти в социальных исследованиях. Удобный образ антропологии – защитницы незападных народов – был разрушен, когда вдруг заговорили традиционные «объекты» антропологического исследования. Постколониальные феминистские ученые следующего поколения обратили внимание на то, что исторически антропология была заодно с колониализмом. Было показано, как антропология играла на руку противопоставлению культурной экзотичности незападных народов цивилизованному Западу [Abu-Lughod 1991; Asad 1973; Harrison 1991]. Привлекая внимание к проблеме власти в этнографическом контексте, эти работы ставили под вопрос право антропологов представлять «другого» и занимать «во всем этом» первое место.

Женские и феминистские исследования столкнулись с теми же проблемами, когда западные феминистки, благодаря женщинам неевропеоидных рас и женщинам из развивающихся стран (так называемого третьего мира), взглянули в лицо этой болезненной реальности. Пусть феминизм и выступал от имени женщин, но этот проект принадлежал в основном представителям белой расы, среднего класса, он был ориентирован на первый мир [Bell hooks 1981; Moraga, Anzaldua 1983]. Критика такого рода заставила феминисток признать, что феминистские тексты, предназначенные вроде бы для расширения возможностей женщин, на самом деле умалчивают о маргинальных группах; в научных отчетах происходит непреднамеренная повторная колонизация менее привилегированных групп, потому что они изображаются пассивными, угнетенными и однородными [Mohanty 1991; Spivak 1988].

Критика подняла глубинные вопросы об идентичности обеих дисциплин, всколыхнула их до самого основания. Разными путями обе дисциплины – феминистские исследования и антропология – пришли к тому, что стали считать себя проектами борьбы с гегемонией, поддерживающими интересы угнетенных 27 . Это зеркало, отразившее ученых столь нелестным образом, сыграло травмирующую роль. Перед исследователями была поставлена настоящая дилемма (известная как «кризис власти в этнографии» или «кризис репрезентации»): как вести научную работу и докладывать о результатах, не воспроизводя эти формы маргинализации?

Рефлексивность антропологии вытекает из этих политических сдвигов и последовавших за ними дебатов. С 1980-х годов все больше внимания в антропологии уделялось власти во время этнографических контактов (когда исследователь встречается с информантом) и позже – в момент репрезентации, когда исследователь пишет свой текст. Как мы позиционируем себя, когда выполняем исследование и пишем? Кому мы отдаем привилегированное положение, а кого замалчиваем? Как влияет сам факт нашего присутствия? Как влияет наш анализ [Abu-Lughod 1991; Clifford, Marcus 1986]? В ответ на эти вопросы некоторые антропологи с критическим складом ума принялись защищать новые отношения при исследовании – отношения сотрудничества. Некоторые исследовали сотрудничество на уровне репрезентации – работали с информантами при написании научного текста, ведении записей или создавали экспериментальные тексты [Behar 1993; Crapanzano 1980; Shostak 1983]. Другие же сделали акцент на практической работе этнографа и возможностях ангажированного поведения активиста [Enslin 1994]. Исследователи-феминистки, особенно выступающие за межкультурные или переходные формы исследования, подобрали разные метафоры, чтобы выразить вторую цель: «разговор» [Haraway 1991], «разговаривать с» [Alcoff1994] и «коалиция» [Grewal, Kaplan 1994] 28 .

Приняв на себя обязательство раскрыть потенциал этнографии и ее способность пролить свет на то, что Трондман и Виллис назвали «пережитым», «банальной рутиной» [Trondman, Willis 2000: 12], и при этом не теряя из вида глобальные цели, я искала способы превратить отношения исследования в сотрудничество. Я нашла опору в исследовании совместных действий (PAR). Исследование совместных действий – это метод или «философия» [Fals-Borda, Rahman 1991], появившиеся за пределами антропологии и феминистских исследований. Основной проблематикой здесь являются социальная справедливость и власть. Метода придерживались практики и ученые, работавшие в областях, которые традиционно считались «прикладными»: образование, изучение развития или социальной помощи. Метод был вызовом иерархическим отношениям и собственническим аппетитам традиционных исследований и разработок в области социальных наук. Такой подход в социальных науках и в самом деле переворачивает с ног на голову привычную методологию исследований. Исследование преобразуется в совместную работу стороннего исследователя и группы. Такой подход позволяет не только исследовать проблемы, но и искать их решения. Это методология социальных изменений.

По мере чтения научной литературы я стала разбираться в разнообразии подходов «совместных действий». Некоторые глубоко укорененные в марксистской теории приверженцы работы Паулу Фрейре о «“критической грамотности” взрослых» 29 стремятся добиться радикальных изменений общества. Другие теснее связаны с либеральными ценностями и проектами по организационным изменениям [Whyte, Whyte 1991] 30 . Академической наукой дело не ограничивается. Несмотря на то что ученые-антропологи или исследователи феминизма мало что знают о PAR, этот подход постепенно начинает использоваться повсеместно. Модели Фрейре вдохновили прогрессивные социальные движения в селах Аппалачей и захватили Латинскую Америку. Методики совместных действий используются и в институционализированных проектах развития, создавая альтернативу иерархическим вертикальным схемам [Chambers 1997; Fernandes, Tandon 1981]. Совсем недавно совместное участие стало «мейнстримом» в повестке дня международных организаций по развитию со всеми свойственными этому процессу противоречиями. Даже Всемирный банк теперь выдвигает совместное участие в список ключевых ценностей и выступает за использование его методологии в своих программах. Выглядит обнадеживающе. Некоторые утверждают, однако, что это происходит только на словах. Несмотря на заявления о новых ценностях, банк следует старым привычкам, и экономическое развитие по-прежнему навязывается в командно-приказном стиле [Cook, Kothari 2000; Jordan 2003].

Метод исследования совместных действий, конечно, не лишен проблем. К 1990-м годам слова «участие», «гендер» были еще пустыми звуками. Эти символы были восприняты большинством международных НПО и организаций-спонсоров, но тогда они не обладали какой бы то ни было радикальной значимостью. Я с осторожностью относилась к тому, как кооптируются методологии участия. Мне не нравился проповеднический тон некоторых исследователей, довольно упрощенно постулировавших «участие» сообщества в ответ на этические дилеммы исследования («сообщество» – кто это такие? Кто участвует? Как исследования могут быть по-настоящему совместными с самого начала?). Однако я решила – и не я одна, – что издержки отказа от участия перевешивают риски [Farmer 2003; Hyatt, Lyon-Callo 2003; Scheper-Hughes 1995].

Метод исследования совместных действий предложил путь вперед. Представляется, что он исключительно совместим с целями критической этнографии. Признавая ценность местных знаний, он вовлекает разных стрейкхолдеров в процесс группового исследования и получает богатый этнографический материал о жизни и смыслообразующих процессах. Метод глубинно завязан на проблемы власти, предназначен раскрывать структурные причины проблем через коллективное обсуждение и взаимодействие. Он рефлексивен в том смысле, что заставляет противостоять наблюдающему «я». Методу не под силу решить проблемы неравенства внутри социальной группы и между группами или проблемы неравенства общего свойства, из-за которого одним людям отводится роль «исследователей», а другим – роль членов «общественных групп». Исследование совместных действий признает пронизанные проблематикой власти исследовательские отношения как данность и принимает на себя этическую ответственность, которая с ними связана. Более того, помимо абстракций в огромном количестве изученных мною антропологических и феминистских текстов, исследование совместных действий предлагает и конкретные инструменты для достижения желанного сотрудничества. Я нашла в исследовании совместных действий средства, которые помогли мне думать о сотрудничестве на уровне полевой работы, «за пределами написания текста», если выразиться словами антрополога-феминистки Элизабет Энслин [Enslin 1994].

В литературе по исследованиям совместных действий я нашла конкретные модели, типовые вопросы, конкретные примеры и инструменты, которые я смогла использовать и адаптировать. И, как свидетельствует разнообразие подходов к участию, оно было не жестким, а достаточно гибким. Меня особенно вдохновила работа антропологов и исследователей-феминисток, которые использовали методы исследования совместных действий, чтобы добиться более социально ответственной, ориентированной на активистов формы научного исследования 31 . Исследование действий в рамках проекта, по-видимому, объясняло, как упростить создание случайных, ситуативных коалиций, которые феминистская наука искала и обсуждала [Ibid.].

Короче говоря, моя цель состояла не в том, чтобы «заняться PAR» или огульно применять этот подход; я была не практиком, ищущим, где бы развернуть свой проект, а этнографом, стремящимся к развитию диалога в исследовательской практике. Когда я начала полевую работу, я думала, что PAR – это что-то вроде дискурсивного пространства, где антропологи и информаторы могут обсуждать, выявлять и разрабатывать пути решения насущных проблем. В конце концов разговор об исследовании совместных действий дал мне основу для осмысления моего проекта, помог мне найти площадку для работы и женскую группу, позволил мне обсудить мою роль и условия наших отношений; и стал средством инициирования продуктивных «разговоров» [Gibson-Graham 1994: 220] с участницами группы.

Новых женских групп было немного, и большинству россиян они были неизвестны. Несмотря на это, разыскать их не составляло большого труда. Расцвет публикаций (в основном на английском), авторы которых радостно описывали их деятельность, облегчал задачу для заинтересованных иностранцев 32 . И все же найти группу, которая смогла бы принять мои идеи и задачи сотрудничества, где можно было бы сочетать исследовательскую работу и активизм, было непросто. К середине 1990-х годов к известным группам российских женщин дорожка для иностранных исследователей феминизма была проторена. В 1995 году в Московском центре гендерных исследований я стала пролистывать толстенную замусоленную гостевую книгу. Она изобиловала пожеланиями благополучия на многих европейских языках, и я читала ее как справочник из серии «Кто есть кто» в международном женском движении активизма и исследований. В 1995 году активистки уже иначе смотрели на этот трафик знаменитостей. Эйфория, вызванная первыми совместными проектами активисток Востока и Запада, прошла, и у некоторых российских женщин стала заметна усталость. Особенно изменились москвички. Для иностранных приезжих они часто были первой и единственной точкой доступа. Я встречалась с другими иностранными исследователями, и они жаловались, что им сложно достучаться до активисток: все они были слишком заняты или у них не было сил, поэтому они соглашались только на краткую встречу. Мне было сложно представить, как бы я вписалась туда.