Рассказ паломника о своей жизни
Шрифт:
Это произвело страшный переполох в университете, поскольку первые двое были людьми значительными и весьма известными. Испанцы тут же начали сражаться с обоими магистрами. Но, будучи не в силах одолеть их множеством доводов и переубедить, как-то раз они пришли во множестве, с оружием в руках, и вывели их из «госпиталя».
78. Затем, приведя их в университет, они договорились с ними так: пусть сначала закончат учёбу, а потом пускай принимаются осуществлять свои замыслы.
Бакалавр Кастро впоследствии поехал в Испанию, некоторое время проповедовал в Бургосе и стал картузианским монахом в Валенсии. Перальта отправился в паломничество в Иерусалим, пешком. Однако в Италии его перехватил один капитан, его родственник, отыскавший способ доставить его к Папе и добившийся его, чтобы ему приказали вернуться в Испанию. Но всё это произошло не сразу же, а несколько лет спустя.
В Париже о паломнике пошли громкие пересуды, особенно среди испанцев. Наш магистр де Говеа [172] , говоря, что <паломник> свёл с ума Амадора, который был в его Коллегии, принял решение и сказал: как только он придёт к святой Варваре, ему тут же устроят «зал» как соблазнителю школяров [173] .
79. Тот испанец, с которым он поначалу водил дружбу, растративший его деньги и не вернувший их, отправился в Испанию через Руан. Но, дожидаясь проезда в Руане, он занедужил [174] . Когда он заболел, паломник узнал об этом из его письма и почувствовал желание пойти навестить его и помочь ему. Он думал также, что в таких обстоятельствах сможет убедить его отречься от мира и полностью посвятить себя служению Богу [175] .
172
Точнее, Диего де Гувейя (ок. 1471–1557), которого называли «Доктор-старший» (порт. Doutor Velho), чтобы отличать от его тёзки-племянника. В 1520 г. он арендовал Коллегию св. Варвары и руководил ею до 1548 г. О нём можно справиться в работе: Брандао, pp. 1-253. Известно, что несколько лет спустя он вмешался в дело отправки первых иезуитов в Индию; об этом можно прочесть в: Рибаденейра, Деяния, § 88 (FN, II, pp. 379–382).
173
Из-за дел, порученных ему королём, Диего де Гувейи не было в Париже с начала 1526 г. по август 1527 г.; ещё раз — с сентября 1528 г. примерно по июнь 1529 г.; и, наконец, с ноября 1529 г. по сентябрь 1531 г. (эти даты указаны о. Шурхаммером). Угроза «залом», о которой идёт речь в «Автобиографии», имела место летом (август-сентябрь) 1529 г., когда св. Игнатий ещё не начал изучать <свободные> искусства. В «Автобиографии» говорится лишь об угрозе, к которой прибегнул де Гувейя, однако из других источников известно, что, открыв курс 1 октября, он собирался привести её в исполнение. Подробнее об этом говорит о. Лаинес в своих беседах за 1559 г. (FN, II, р. 139); см. также Рибаденейра, Деяния, § 90 (FN, II, pp. 382–384); Анонимное житие\ FN, И, pp. 437–438. Учитывая вышеуказанные даты, можно сделать вывод, что это происходило в октябре 1529 г. В ноябре Гувейя покинул Париж. Наказание, носившее название «зал» (salle), заключалось в порке учеников, тяжко нарушивших устав Коллегии. Происходило это в зале (отсюда и название), в присутствии преподавателей и студентов.
174
См. выше, § 73. Путешествие св. Игнатия в Руан состоялось в августе или сентябре 1529 г.
175
Здесь кончается испанский текст и начинается итальянский. О. Камары вынужден был диктовать по-итальянски, не сумев найти в Генуе писца, знающего испанский. См. предисловие о. да Камары..
И, чтобы добиться этого, он пожелал пройти те двадцать восемь лиг (примерно 156 км. — А.К.), что отделяют Париж от Руана, пешком, босиком, и при этом ничего не есть и не пить; но, помолившись об этом, он почувствовал сильный страх. В конце концов он пошёл к святому Доминику и там решился идти вышеуказанным образом, поскольку тот сильный страх искушать Бога, который он испытывал, уже миновал.
На другой день, утром, когда ему нужно было выходить в путь, он поднялся рано; и вот, когда он стал одеваться, на него напал такой страх, что ему почти показалось, будто одеться он не сможет.
Но, несмотря на это, он вышел из дому и даже из города до наступления дня. Всё же страх его непрестанно нарастал и не отпускал его вплоть до Аржантэя (а это деревня в трёх лигах от Парижа по дороге к Руану; там, говорят, хранится одежда нашего Господа).
Миновав эту деревню в тех же духовных борениях, он поднялся на возвышенность, и тут его страх стал проходить, и он почувствовал такое великое утешение и прилив духовных сил вместе с такой радостью, что закричал на все поля, начал говорить с Богом и т. д.
Тем вечером он вместе с одним нищим, собиравшим милостыню, нашёл приют в одном «госпитале», пройдя в тот день четырнадцать лиг (около 78 км., т. е. половину пути — А.К.) На другой день он устроился ночевать в сенном сарае, а на третий день пришёл в Руан. Всё это время он ничего не ел и не пил и шёл босиком, как и задумал. В Руане он утешил больного и помог ему перебраться на корабль, идущий в Испанию. Он отдал ему письма, адресованные тем <его> товарищам, что были в Саламанке, т. е. K'acepecy и Артёаге [176] .
176
Об этом случае рассказывают также Рибаденейра {Деяния, § 24: FN, II, р. '34; он же, Жизнь, 1. 5. 2) и Поланко (Жизнь: FN, II, pp. 555–556).
80. Чтобы больше не говорить об этих <его> товарищах: их дальнейшая судьба была следующей.
Пока паломник был в Париже, он, как они условились, часто писал им о том, что у него мало возможностей помочь им придти учится в Париж. Тем не менее он умудрился написать донье Леонор де Маскареньяс [177] , чтобы она помогла Калисто письмом ко двору португальского короля, дабы тот мог получить стипендию из числа тех, которые король Португалии давал в Париже. Донья Леонор дала Калисто эти письма, а также мулицу, чтобы он ехал на ней, и куатрины на расходы. Калисто отправился ко двору короля Португалии, но в конце концов в Париж не поехал. Вместо этого, вернувшись в Испанию, он отправился в императорскую Индию [178] с одной духовной женщиной [179] . А потом, вернувшись в Испанию, он снова поехал в ту же Индию и на сей раз вернулся в Испанию бога чом, удивив всех тех в Саламанке, кто знал его раньше.
177
Донья Леонор де Маскареньяс (Mascarenhas; в итальянском тексте иное написание: Mazcharegnas). Знатная португалка, прибывшая в Испанию с инфантой Исабель, когда та вышла замуж за императора Карла V. Была воспитательницей Филиппа II и принца дона Карлоса. Всегда проявляла себя покровительницей Общества. Св. Игнатий написал ей ряд писем. О ней см.: Марч, 1942.
178
Здесь и далее под «Индией» имеется в виду Мексика. — А.К.
179
Имя этой «духовной женщины» установлено в статье: Батайон. Речь идёт о Каталине Эрнандес, уроженке Саламанки, «подруге и землячке Франсиски Эрнандес, которую в этих Королевствах задержали инквизиторы, женщине худощавой, весьма доброго духа и поведения». Так говорится в документе под названием Письмо Мексиканской Аудиенции Его Величеству о различных делах управлс ния от 14 августа 1531 г., опубликованном в CDI, t. 41 (Madrid, 1881), p. 14. В этом письме сообщается о путешествии Каталины Эрнандес и других «блаженных» (beatas) женщин вместе с Калисто де Са в Мексику. О Калисто сказано, что, когда он садился на корабль (1531 г.), ему было примерно двадцать пять лет Впоследствии его общение с Каталиной Эрнандес вызвало некоторые подозрения, и ему было предписано углубиться в страну, «чтобы служить Богу, обращая туземцев». Однако он воспротивился этому и предпочёл вернуться в Испанию Об этом идёт речь в упомянутом письме, pp. 125–130.
K'acepec вернулся в Сеговию и там начал жить так, что казалось, будто он забыл о своём прежнем намерении [180] .
Артёагу назначили командором. Впоследствии, когда Общество уже было в Риме, ему дали епископат в Индии. Он написал паломнику, чтобы эту должность отдали кому-нибудь из Общества. Тот ответил отрицательно, и Артёага отправился в императорскую Индию, стал епископом и умер там из-за одного странного случая, а именно: он болел, и было две бутыли с водой для освежающего питья; <вернее>, одна с водой, которую прописал ему врач, а другая — с водой сулемы, ядовитой [181] . По ошибке ему дали вторую, отчего он и умер [182] .
180
Одного этого сообщения достаточно, чтобы доказать, что упоминаемый здесь K'acepec, которого звали Лопесом, не тождествен Диего K'acepecy, присоединившемуся к св. Игнатию в Париже (FN, II, pp. 1802, 544, 567).
181
Раствор сулемы (хлористой ртути) применялся как дезинфицирующее средство. Ср. замечание В. И. Даля: «Сулемовый настой, которымъ крестьяне, лечась, частенько отравляются». — А.К.
182
Сведения о поездке в Индии Калисто де Са (о его втором путешествии) и Артёаги подтверждаются письмом, которое епископ Попаяна, брат Агустин де ла Корунья, написал из Мадрида св. Франциску Борджа 8 апреля 1565 г.: «Поблизости от того места, где я проживал, был сеньор Калисто де Са; кроме того, там умер, приехав отсюда, сеньор Артеага, бывший епископом Чиапы. В Обществе благословенного отца Иньиго они вместе много беседовали о нашем отце св. Августине из Саламанки, когда я был в нём [т. е. в Обществе] новицием».
81. Паломник вернулся из Руана в Париж и обнаружил, что события, происшедшие с Кастро и Перальтой, наделали много шуму на его счёт, и что его вызывал инквизитор. Но он не захотел Польше ждать и отправился к инквизитору, сказав ему, что слышал о том, будто тот его разыскивал, и что готов ко всему, чего тот пожелает (этого инквизитора звали magister noster Ори [183] , монах <Ордена> святого Доминика); но он просил, чтобы с этим покончили побыстрее, поскольку на святого Ремигия он намеревался поступить на курс <свободных> искусств [184] , и хотел бы, чтобы к тому времени всё это закончилось, дабы он мог лучше посещать свои занятия. Но инквизитор больше не вызывал его и лишь сказал ему, что с ним действительно говорили о его делах и т. д.
183
Magister noster (лат.: «наш магистр») — звание, которое давалось профессорам теологии Парижского универститета. «Magistrum nostrum si dicas, theologum intelligunt, praesertim Lutetiae et Lovanii» («Если ты скажешь «наш магистр», то поймут, что это теолог, особенно в Париже и в Лувене» — писал Эразм Роттердамский (Как писать письма, р. 107). В одном из своих писем тот же Эразм, высмеивая это обыкновение, писал: «Nunc t'empora sunt, ita morem g'eras, non dicam vulgo, sed etiam iis qui doctrinae principatum tenent, nemo doctus videri potest, nisi Magister noster appelletur, etiam vetante Christo, theologorum principe» («Нынче времена такие, что приходится угождать: не скажу — черни, но даже тем, кто держит первенство в пауке, никто не может показаться учёным, если его не называют Наш магистр — даже если это запретит Христос, князь теологов» — лат) (Эразм Роттердамский, Переписка, I, р. 345). Матео Ори (Огу; в оригинале иное написание: Ori), О. Р., приор монастыря св. Иакова, был тогда инквизитором в Париже.
184
Курс <свободных> искусств, или философии, начинался 1 октября, в праздник св. Ремигия. Св. Игнатий собирался слушать этот курс в Коллегии св. Варвары в том году (1529) — отсюда и спешка, проявленная им для того, чтобы его дело было решено инквизицией. См. также прим. 11.
82. Немного спустя наступил <праздник> святого Ремигия, который приходится на начало октября, и он поступил слушать курс <свободных> искусств к одному магистру, которого звали Хуан Пенья [185] ; и поступил он с намерением сохранить тех, кто хотел служить
Господу, но не искать больше других, чтобы иметь возможность лучше учиться.
Когда он начал слушать лекции курса, его стали одолевать те же искушения, которые одолевали его в Барселоне, когда он изучал грамматику [186] ; и всякий раз, слушая лекцию, он не мог оставаться внимательным из-за множества духовных предметов, приходивших ему на ум. И, видя, что так он мало преуспевает в науках, он пошёл к своему магистру и дал ему обещание, что никогда не будет отвлекаться, слушая весь <его> курс, покуда сможет найти хлеб и воду, чтобы прокормиться. И вот, когда он дал это обещание, все эти благочестивые мысли, приходившие к нему не вовремя, оставили его, и он спокойно продолжил свои занятия. В это время он общался с г-ном Пьером Фавром и г-ном Франциском Ксаверием, которых впоследствии привлёк ко служению Богу посредством Упражнений.
185
Хуан Пенья был из диоцеза Сигуэнсы. Он получил степень магистра <свободных> искуств в 1525 г. и начал преподавать философию в 1526 г.
186
См. выше, §§ 54–55.
В это время курса его не преследовали, как раньше, и вот как-то раз доктор Фраго [187] сказал ему по этому поводу, что <все> удивляются тому, насколько спокойно он продвигается вперёд, и никто его не донимает. А он ответил: «Причина в том, что я не говорю ни с кем о вещах Божественных; но, закончив курс, мы снова поведём себя, как обычно».
83. Тут, пока они вдвоём разговаривали, пришёл один монах просить доктора Фраго, чтобы тот соизволил приискать себе какой-нибудь дом, поскольку в том, где у него была комната, многие умерли — как думали, от чумы, так как тогда в Париже начиналась чума. Доктор Фраго с паломником решили пойти посмотреть один дом и взяли с собой женщину, которая в этом хорошо разбиралась; войдя внутрь, она заявила, что там чума. Паломник тоже пожелал войти <туда>; и, обнаружив там больного, он утешил его, дотронувшись рукой до его язвы. Затем, немного утешив и приободрив его, он ушёл один; тут рука у него заболела, и ему показалось, что это от чумы. Эта фантазия была настолько яркой, что он не мог с ней справиться и в конце концов в сильном порыве вложил себе руку в рот, многократно повертел ею внутри и сказал: «Если у тебя чума на руке, то она будет и тебя во рту». И вот, когда он так сделал, эта фантазия оставила его вместе с болью в руке.
187
Доктор Херонимо Фраго-и-Гape'ec, из Тарасонекого диоцеза, уроженец Ункастильо в Арагоне. Был профессором Священного Писания в Сорбонне. Умер в 1537 г. Данные о нём см.: Кро, pp. 322–323.
84. Но, когда он вернулся в Коллегию святой Варвары, где у него тогда была комната и где он слушал курс, те <студенты> Коллегии, которые узнали, что он входил в дом, где была чума, убежали от него и не хотели впускать его, так что он вынужден был провести несколько дней в другом месте.
В Париже есть такой обычай: те, кто изучает <свободные> искусства, на третий год, чтобы сделаться бакалавром, «берут камень», как <там> говорят. И, поскольку при этом тратят один эскудо, некоторые очень бедные <студенты> не могут этого сделать.