Чтение онлайн

Котовский осмотрел трофейных лошадей, приказал отвести их в сторону и подошел к пленным.

– Откуда родом?
– спросил Котовский пленного с солдатской выправкой.

– Из Луцкого уезда.

– Почему связался с прохвостами?

– Мобилизован призывной комиссией.

– Когда?

– В январе девятнадцатого.

– Много ли земли в хозяйстве?

– Где уж там много, - вздохнул пленный.
– Две десятины всего-навсего на пятеро душ.

– Что дальше думаешь делать?

– С радостью пойду в Красную Армию, ежели возьмете!

– Всерьез или до первого случая?

– По гроб жизни, ежели возьмете, - оживился пленный и пожал плечами. Сам не знаю, чего ради таскался за брехуном Петлюрой!

– Надо обдумывать свои поступки, - обнадеживающе поглядел Котовский на пленного и пошел дальше вдоль шеренги.

Допросив еще нескольких человек, комбриг, остановился перед рослым юношей, пощупал мышцы рук, пристально поглядел в глаза:

– А ты откуда?

– Из Липовца, - ответил юноша..

– Кто родители?

– Батько путевой обходчик, а мать померла.

– Год рождения?

– Тысяча девятисотый.

– Мобилизован?

– Служил добровольцем в Красной Армии у батька Боженко, в дивизии Щорса. В августе девятнадцатого года, под Коростенем, попал в плен. Завезли меня в Польшу, в Ланьцут, а там морили голодом, пока не согласился служить... вот у этих.
– И юноша кивнул головой на петлюровского сотника с дерными франтоватыми усиками, в серой черкеске и высокой кубанке.

– Грамотный?

– Кончил пятиклассное городское.

Котовский поглядел на эскадронного Скутельникова:

– Вот тебе писарь, командир, и, видать, неплохой будет рубака. Так что не бузи мне больше, что писать у тебя рапортички некому.

Скутельников широко улыбнулся:

– Я с ним уже договорился. Ждал только, что скажете вы, товарищ комбриг.

– Утверждаю, - сказал Котовский и поглядел на парня серьезными глазами.
– Только чтоб в плен мне больше ни-ни. Гляди, хлопец!.. А коня своего бери.

Приглянувшийся комбригу молодец оторопело поглядел на него, хотел было произнести слова благодарности, но от волнения только захлопал пушистыми ресницами и побежал к табуну лошадей, где его ожидал конь, возвращенный ему комбригом.

Закончив обход пленных, комбриг отошел в сторону и громко воскликнул:

– Кто решил смыть с себя позорную кличку петлюровца и честно постоять за рабоче-крестьянское дело - три шага вперед!

Десятки солдат и несколько офицеров шагнули вперед и застыли на месте, вытянув руки по швам.

– Эскадронный, - обратился Котовский к Девятову, - распорядись отвести и сдать доброхотов в пеший дивизион. А остальных переписать и отправить в штаб дивизии!

И комбриг направился в рощу. Там он быстро расписал трофейных лошадей по эскадронам и присел в тени дерева на разостланную бурку, намереваясь перекусить немного и отдохнуть.

Но не пришлось комбригу ни поесть, ни отдохнуть.

Распределение трофейных лошадей подняло на ноги все эскадроны. Не так-то легко было распределить какихнибудь два-три десятка захваченных лошадей, когда их требовалось .уже сотни полторы, а то и две. Захваченный конь нередко становился яблоком раздора. Не раз для решения спора по справедливости приходилось обращаться к самому Котовскому. Комбриг, если только был свободен, не отказывал в арбитраже. И тогда "дележ" коней превращался в своеобразный вид соревнования. Поглядеть на оказию сбегались десятки бойцов.

Особенно радовались в такие минуты молдаване, которые знали толк в конях и любили их до самозабвения.

Комбриг решал спор просто: сажал всадника на неоседланного коня и неожиданно стегал животное хлыстом. Конь бросался в сторону, а всадник под оглушительный хохот валился на землю. Если удерживался - лошадь доставалась джигиту.

Уладив с распределением лошадей, комбриг вернулся на свою стоянку, доел на скорую руку недоеденное и приказал штаб-горнисту трубить сбор к выступлению.

В считанные минуты кавалеристы вывели лошадей из рощи на дорогу, построились и двинулись дальше по жаркому и пыльному тракту на Катенбург.

Солнце перевалило за полдень. Знойный воздух, напоенный медовым ароматом цветущей гречихи, томил кавалеристов, и они уртало покачивались в седлах. Кони тоже изнемогали от жары и с ленцой переступали копытами. Из конца в конец колонны без умолку скрипела седельная кожа, глухо позвякивали стремена, оружие.

По-прежнему было шумно в эскадроне Девятова.

Здесь, во взводе Яблочко, "желторотые" то и дело тормошили "стариков", требуя порассказать им что-либо о самом Котовском.

Больше всех егозил и приставал к "старикам" Остап Охрименко:

– Расскажите, хлопцы, что-нибудь про комбрига.

Говорят, ,что он до того сильный, что может быка с ног свалить.

На слова Охрименко откликнулся Иван Ксенофонтов:

– Слышать про такое не доводилось, а вот как Котовский свалил кулаком коня, так подобный факт я собственными глазами видел.

– Неужто кулаком?
– удивился Охрименко.
– И за что же это он так осерчал на животную?

– За норов и злобу, - ответил Ксенофонтов.
– А досталась та лошадь нашим штабистам из-под лютого махновца. Собака, а не конь!

– Кусался, что ли, или кидал задом?
– допытывался Охрименко.

– Если бы так, - с напускной досадой вздохнул Ксенофонтов, - а то ведь что делал, разбойник! Както раз на штабной коновязи ухватил он нашего бригадного штаб-трубача за зад, мотнул головой и швырнул парнишку через тын аж в подсолнухи!

– Эка важность какая!
– рассмеялся Охрименко.
– Бывают бешеные кони.

– Легко сказать: "Эка важность какая!", - хмыкнул Ксенофонтов.
– А каково было трубачу, когда в этот момент на крыльцо штаба вышел комбриг и приказал трубить тревогу, а штаны горниста у коня в зубах остались?

Оглушительный хохот взорвался над взводом. Эскадронный Девятов резко оглянулся, хотел было погрозить взводу кулаком, но, глядя на смеющихся бойцов, тоже засмеялся и махнул рукой.