Чтение онлайн

Но Вель подозрительно щурит глаза и смотрит пристально, выжидающе.

— Ты что-то знаешь о нем. Что?

— Это касается только его, — хмуро бурчу, опуская взгляд на ее колени, скрытые складками халата. Под халатом наверняка шелковая рубашка, а под ней…

— Ты мне по-прежнему не доверяешь, — говорит она и умолкает, отворачиваясь к окну.

Вижу ее тонкий профиль и обиженно оттопыренную нижнюю губу. Сглатываю слюну: сейчас я не расположен к разговорам, другое дело — целовать эти мягкие, нежные губы… Кажется, для нее я бы сделал все что угодно. Продал бы душу дьяволу, если бы она у меня была.

Глубокий вздох, причиняющий боль в ребрах, означает мою полную капитуляцию. До того позорно быструю, что я морщусь от презрения к самому себе.

— Аро не сын рабыни.

Длинные ресницы вздрагивают, а лицо теряет обиженное выражение и снова становится удивленным, поворачивается ко мне.

— Как?!

— Только вначале поклянись, что ни словом не обмолвишься об этом. Никому.

— Конечно, я…

— Клянись.

— Клянусь.

— Ни Лей. Ни Сай. Ни Хаб-Арифу. Ни, боги тебя упаси, своему красавчику. Ни самому Аро. Ни даже святому отцу на исповеди.

— Да клянусь, клянусь!

— Твой красавчик не говорил тебе, что Вильхельмо когда-то был женат?

— Нет, — удивленно хлопает ресницами. — Я как-то не думала…

— Неважно. Это было давно. Он был женат, причем на северянке.

Ее изящные брови трогательно взлетают вверх. Она сейчас так похожа на любопытного ребенка…

— Впрочем, брак был недолгим, если верить слухам. Всего около трех лет. И за эти три года жена-северянка не подарила ублюдку Вильхельмо наследника. И даже дочери от нее он не дождался.

Вель закусывает нижнюю губу и роняет взгляд на колени, а я понимаю, что невольно ранил ее. С виноватым вздохом тороплюсь продолжить:

— Ублюдок этого и не заслужил. Было ли то провидение божье или какой обыденный недуг — да только не у нее, а у Вильхельмо, ведь бастардами от рабынь он тоже не обзавелся. Напротив, жена его в конце концов понесла.

— Как?.. Ты же говоришь, что у него детей нет?

— У него — нет. А жена его понесла от раба. Вильхельмо сам же и купил ей — искуснейшего певца и музыканта, которого только смог раздобыть на торгах. Для услады слуха, конечно, только услаждал он донну Верреро, как выяснилось, не только голосом.

Вижу, как каменеет фигурка Вель, как тонкие пальцы вцепляются в плетеные ручки.

— Все могло закончиться иначе, будь любовники осторожнее. Госпожа Верреро вполне могла выдать ребенка за сына Вильхельмо, и сейчас Аро ходил бы в его наследниках.

— Что?! Аро — сын жены Вильхельмо?! — Вель задыхается, не в силах поверить. — Но откуда ты знаешь? Ведь ты пробыл у него в рабстве не столько времени, сколько лет Аро!

— Гидо служит у Вильхельмо с давних пор. То, что Аро отличается от других рабов, заметила не только ты. И не только ты умеешь выведывать тайны. Однажды Гидо проговорился, слишком уж долго его это мучило.

— Боже… — выдыхает Вель, хватаясь за голову. — И Вильхельмо…

— Вильхельмо застукал голубков на горячем. Раб тот умер на пыточном столе, оглашая дом криками, отнюдь не похожими на сладкие песни. И умирал он долго, если верить Гидо, не один день… Прямо по соседству с покоями донны Верреро.

— А что… с ней…

— Вильхельмо тогда жаждал страшной мести для жены. Поначалу выпытывал у Гидо всякие снадобья, чтобы выдать действие яда за обычное смертельное недомогание. Но Гидо ведь умный старик… и слишком сердобольный. Не дал безвинной душе погибнуть. А когда ублюдок понял, что жена вот-вот разрешится от бремени, то придумал удавить дитя сразу же после рождения, прямо на глазах у изменницы. Только вышло иначе. Умерла в родах мать, и ей, умирающей, Вильхельмо поклялся, скалясь в лицо, что сын раба никогда не станет свободным. Что он будет жить, но в неволе, и умрет таким же рабом, от которого был произведен на свет.

Потрясенная, Вель прикрывает рот ладонью. Излив ей душу, я чувствую себя виноватым — и перед ней, и перед Гидо, и перед Аро.

— Какое зверство… — выдыхает она, и я вижу, как дрожат ее руки.

— Ты ожидала чего-то другого от зверя?

— И Аро знает об этом?

— Пойми, Вель… Ни Гидо, ни я просто не могли говорить с ним об этом. Думаю, знает отчасти. Например, он проговорился однажды о том, что его матерью была северянка. Но знает ли все до конца… не уверен. Для всех жена дона Верреро умерла при родах, унеся с собой в могилу и их единственное нерожденное дитя. Если бы прислуга шепталась по углам, пуская слухи, языков бы лишилась быстро. Может, кто и сболтнул что мальцу по неосторожности, но он в этом не признается. А всю историю от начала и до конца знают лишь Гидо и сам ублюдок Вильхельмо.

— Отвратительно! После такого я не смогу даже находиться рядом с Вильхельмо! — пылко восклицает Вель, и блестящие глаза ее искрятся гневом.

— Сможешь. Ты должна. И улыбаться ему будешь, и ставки делать, и рабов у него отбирать, одного за другим. Хаб-Ариф тебе в этом поможет.

— Завтра бой… — тут же гаснет она, словно догоревшая свеча. — Хаб-Ариф согласился, но я очень волнуюсь.

— Не волнуйся. Он знает, что делает. Раб, который чует близкую свободу, превращается в самого опасного зверя.

— Джай…

— Иди ко мне, — выдыхаю я и касаюсь ладонью округлого колена под гладким шитьем халата. Мне просто необходимо сейчас чувствовать тепло ее тела. Необходимо, чтобы она была рядом.

Она послушно соскальзывает с кресла и уютно устраивается у меня под боком, склонив голову мне на плечо, осторожно подтягивает колено и укладывает поверх моей здоровой ноги. Наконец-то позволяю ладони вольготно прогуляться по узкой спине, привычно перебрать рассыпавшиеся пряди волос, спуститься ниже, на поясницу, огладить теплую упругую ягодицу.

— Джай, ну что ты… лежи спокойно, а лучше спи.

— Это ты спи, а я уже выспался за день, — подтягиваю край халата, добираясь до голой кожи бедра.

— Джай, — укоризненно шепчет она.

— Я не буду, не буду… только чуть-чуть потрогаю. Вот так.

Вскоре она засыпает, а я еще долго не могу уснуть, прислушиваясь к ее легкому, размеренному дыханию. Как мог я быть так несправедлив к ней? Как мог я обвинять ее в корысти и черствости? Как мог быть с ней грубым и злым? А она — простила, забыла… и всегда находит слова утешения.

Вельдана Адальяро.

Никогда бы не подумал, что для счастья мне надо так мало: чувствовать, как сонное дыхание женщины приятно щекочет шею.

Кажется, я начала привыкать к субботним свиданиям с Ареной. К зловещей красоте ее каменных сводов, к тлетворному запаху пропитанного кровью морского песка и человеческого страха, к завораживающему блеску скользких от масла и испарины мужских тел, к усиленному гулким эхом хору возбужденных зрительских голосов. К изнуряющему волнению, что охватывало меня с каждым новым поединком: за близких мне людей, за их соперников, ставших врагами волею случая, за всех, кто сегодня — я знала это, ощущала нутром — не хотел, но вынужден был поднимать оружие против вчерашних братьев.