Чтение онлайн

Здание утробно гудело и вибрировало, от фундамента до кончика вентиляционной трубы, отчего контуры его казались слегка размытыми.

Джереми взглянул - и отшатнулся. Затем повернулся и бросился бежать, назад, сквозь изумрудную сумятицу плюща.

– Я видел дом, где живет радуга, - рассказал он изумленному Хайли.

– Где?
– опешил тот.

Они стояли у входа в столовую. Пока он бродил по Эколе, утренняя медитация закончилась, и народ потянулся завтракать. Мимо спешили ребята, толкали обоих, здоровались на ходу. Чудилось это Джереми или нет - но при виде него многие ускоряли шаг и отворачивались. Девчонки перешёптывались и хихикали. С тех пор, как его отстранили от медитаций, он и есть должен был отдельно, в маленьком закутке. Может, он все это нафантазировал, но и Хайли рядом с ним как будто чувствовал себя неловко: озирался смущённо, переминаясь с ноги на ногу.

– За корпусами работников. Идём, покажу. Только посмотрим издалека, а то плохо станет. Это ведь радуга.

– Я сейчас не могу, может после обеда. А вообще, это всё ерунда какая-то, - Хайли нетерпеливо потоптался и снова зачем-то оглянулся.
– Все знают, что радуга - это поле. Она существует, только пока включён генератор. А зачем его включать, если никто не женится? Тебе померещилось, Дже. Лучше скажи, когда в школу вернёшься? О тебе Триоль спрашивала. Скучает, наверное, по своему любимчику.

– И всё-таки она там, - Джереми упрямо нахмурился, - радуга. Сидит, как птица в клетке. В доме под железной крышей. Не веришь - не надо, но только я сам видел. А в школу - не знаю, когда Верхаен разрешит. Взъелся на меня, как чёрт, из-за этой врушки...

– Софи? Она, кстати, про тебя всякие гадости болтает... Что ты, мол...

– Зачем мне Болонкины сплетни?
– резко оборвал его Джереми.
– Не хочу о ней ничего слышать! Ну, так что, когда пойдём?

– Куда пойдем?
– сунул свой любопытный нос в их разговор как из-под земли выросший Боб.

Джереми промолчал. Ему не хотелось рассказывать про радугу заново.

– Пошли, пошли, Торопыга, скоро занятия начнутся, - Хайли потянул приятеля за собой.
– Я тебе за завтраком расскажу, куда, - и добавил, обращаясь к Джереми:

– Да сходим как-нибудь. Куда она денется, радуга эта? Сидела там сто лет и еще просидит. Пока, Дже, - он хлопнул его по плечу и устремился прочь, увлекая за собой Торопыгу.

– Пока, дружище!
– крикнул Боб, оборачиваясь и помахал короткопалой пятернёй.

Джереми снова остался один.

Есть расхотелось. Что-то унизительное было в этой изоляции, в отдельном столике за ширмой, куда - словно дразня - долетали порой беззаботный смех и счастливые голоса. Его отсадили от других, как будто он страдал какой-то заразной болезнью.

"Да ну их всех. Пойду на набережную, возьму в магазинчике орешков или чипсов", - решил он.

Из столовой уже тянуло вкусными ароматами - омлета, какао и выпечки. Призывая занимать места за столами, работница-повариха три раза гулко ударила половником в жестяной поднос.

Низко опустив голову, Джереми брел по дорожке к набережной. Мимо нарядных стен, покрытых весёлыми рисунками, мимо цветущих клумб и улыбчивых глиняных фигурок. Ангелы, гномики, сказочные персонажи подмигивали ему - не то сочувственно, не то насмешливо, но Джереми отворачивался от их взглядов. Остро - острее, чем собственное одиночество и непонимание друзей - он переживал свою бесполезность. Вечером все снова соберутся на "длинном" пляже. Будут смотреть на океан, серебряный, как ртуть, ловя на волнах острые блики, погружаясь душой в его гул, в голоса чаек, в жаркий блеск песка. Станут просить покоя, мира и благополучия - не для себя, для других. И будет им - по их просьбе. Ведь так? Они - жизнерадостны, гармоничны, полны творческих сил, и странные градусники в их комнатах всегда показывают наивысшее значение по шкале эмоций. Не то, что у него. Джереми готов был расколотить проклятый прибор, но понимал, что дело не в нём. Если хочешь, чтобы твои просьбы исполнялись - надо измениться самому. Вот только как? Он не знал, и никто не мог ему помочь. Даже Хорёк - и тот избегал его в последние дни. А ведь он считал его своим другом.

Джереми совсем растерял аппетит.

Он присел на лавочку под цветущей акацией. Надел наушники, отгораживаясь от навязчивой музыки. Многое нужно было обдумать. Прозрачная тень легла у его ног, лизнула носки кроссовок и свернулась клубочком, как домашний зверек.

– Ну, что делать будем?
– спросил её Джереми.

А, может, ерунда это всё - толпа на "длинном", костры... Почему нельзя медитировать в одиночку? Он - человек, личность. Ничем не хуже других. Пусть и дикая, неприрученная, обиженная, но внутри него бродит музыка, точно вино в закрытой бутыли... его собственная музыка, его сила, его суть, и он заставит её послужить общему благу. Джереми закрыл глаза. Сосредоточился. Тень дерева едва ощутимо гладила его по щеке.

Обычно тему задавал Хорёк, но он и сам может симпровизировать. Джереми лежал на скамейке, расслабленный, погружённый в тишину. Сквозь плотный войлок наушников пробивалось только слабое, почти неразличимое попискивание, тончайшие - не нити даже - а ворсинки музыки, да гулко стучала кровь в висках.

"Пусть всё будет хорошо... у меня, у Вилины, у всех...
– прошептал он.
– Пусть мир станет, как одна большая Экола, где каждый счастлив, где работники работают, а художники - творят, и всё идет, как надо".

Он повторил эти слова несколько раз. Рассмотрел со всех сторон, поворачивая то так, то эдак, окружил золотым светом и, непроизвольно застонав от напряжения, с силой втиснул их в пространство, во время, в кисейную ткань бытия.

Его медитация о счастье являлась, по сути дела, молитвой, в которой не было Бога, а значит, не было смысла. Но вместо ожидаемого облегчения вдруг нахлынула величайшая беспомощность. Слаба человеческая мысль, и зернышка горчичного не шелохнет, куда уж ей двигать горы. Он вдруг увидел себя со стороны - маленького и наивного, с грандиозными надеждами и абсурдным намерением спасти мир.

Да хоть сто, хоть двести, хоть тысяча - таких маленьких - ничего не смогут изменить. Неужели Хорёк врал - им всем? Неужели все взрослые - врали?

Ему сделалось жутко. Он задыхался. Тёмная жидкость вставала стеной, как океанские волны, плескала в рот, ноздри - ещё немного и она хлынет в легкие. Кто-то сильный пригибал его голову и держал - лицом вниз - в наполненной ванне. Чьи-то руки на хребте... он боролся, отчаянно, страшно, бился за собственную жизнь, колотил по воде ладонями. Прямо перед ним извивался, как пиявка, длинный седой волос, и был он почему-то ещё страшнее, ещё отвратительнее, чем впившиеся в шею пальцы.

Когда он уже почти захлебнулся, пальцы разжались. Он выскочил из ванны, как пробка из бутылки, хватая ртом воздух. Уши заложены - вероятно, в них попала вода - но он всё равно слышал громкие всхлипывания, и сам плакал от ужаса. Тусклая лампочка дрожала под потолком, и гудел старый, оцинкованный кран, из которого текло, и расходилось кругами...

– Колючка! Что с тобой? Джереми!
– кто-то тряс его за плечо, не сильно, а точно испуганно.
– Ты что, заснул?

Он вынырнул, наконец, из кошмара. Солнечный летний день расплывался в зрачках.