Чтение онлайн

Океан шипел и, точно насмехаясь, изредка выплёвывал на берег дощечки. У Джереми при взгляде на них сжималось сердце. Возможно, это были не те самые обломки - мало ли какой мусор носится по волнам - но его всякий раз охватывало горько-сентиментальное чувство. В то же время он понимал, что, как из ломаных фрагментов не склеить обратно лодку, так не сложить по кусочкам разбитое в щепки доверие.

– Это была самая жуткая медитация в моей жизни, - проговорил он медленно и вздрогнул. От воды словно потянуло холодом, хотя день стоял знойный, и от камней поднимался жар.
– Знаете, парни, я только теперь понял, как это опасно...

– Медитировать?
– недоверчиво переспросил Хайли.
– Да ну, брось. Ничего опасного в этом нет. А ты, Дже, часом не того...? Умом не тронулся? Радуга в клетке, искусственная память... Все девчонки, наверняка, вязали кукол и делали им глаза из пуговиц. И Болонка, и Вилина, и мало ли кто ещё. А пацаны играли на пляже, искали красивые камешки. Что тут такого? Нет, ты точно не в себе. Может, тебе в амбулаторию сходить? Провериться?

– Да иди ты... сам проверяйся. Языки он вспоминает... иностранные.... Тоже мне, вундеркинд нашёлся!

– Парни, ну, ладно, а?
– Боб не любил ссор и перебранок.
– Было бы из-за чего ругаться!

– Ну как ты не понимаешь, Хайли!
– Джереми снова пошёл в атаку.
– Дело не в играх, и не в куклах, и не в радуге, и не в Рамоне, который строил Эколу три года назад - а во всем сразу. Вот и языки эти - нельзя вспомнить то, чего никогда не знал! Слишком много всего непонятного наверчено, такого, что не спишешь на простое совпадение. Но главное, нам внушают, что мы здесь родились, а я помню другое - кусочки жизни вне Эколы. Помню, как меня топили в ванне, и как спал на улице, под дождем, и женщину с седыми волосами.

– Работницу?

– Нет. Таких, как она, здесь нет и быть не могло...

Он и сам толком не понимал, что было не так с той женщиной, но чувствовал, что она - единственная. Отдельная. Страшная и в то же время родная. Она и Экола словно представляли собой две параллельные вселенные, которым никогда - и в самых дерзких мечтах - не пересечься, потому что они взаимно исключают друг друга. Вот как это ощущалось.

Хайли задумчиво хмурился и, выбирая с пляжа плоские камешки, кидал их навстречу волнам.

– Дже, а может, ты, и правда, родился не в Эколе, как все, а где-то ещё? Может, ты сюда маленьким попал? Тогда все сходится.

– Ничего не сходится, - угрюмо возразил Джереми.
– Если бы всё было так, как ты говоришь, Хорёк бы так мне и сказал. А раз он наврал, значит, ему есть, что скрывать.

– Да что ему скрывать? Не обижайся, дружище, но это паранойя. Ты со стороны сам себя послушай, это же бред какой-то!

Боб неожиданно воодушевился:

– Ничего не бред! Я тоже всякое такое помню.

– Что?

Джереми и Хайли - оба повернулись к нему. Торопыга напыжился, как павлин, довольный произведённым эффектом.

– Ну... это... как... такое всякое...

– Сказал "А", говори "Б"!
– прикрикнул на него Хайли.
– Не тяни резину!

– Это... помню - меня рвало сильно...
– Боб слегка стушевался. Если он что-то и помнил, то рассказать не умел. Картины прошлого, бледные и нечеткие, как лунные тени, нелегко было извлечь на свет, а извлеченные, они теряли смысл и рассыпались в труху. Такие же аморфные и неуловимые, как решения задачек по математике.
– Прямо выворачивало. В какой-то машине.

– В машине?
– обалдело переспросил Джереми, - какие тут машины, на полуострове? Ну, хотя, неотложка же есть. Рамона на неотложке увозили.

– Нет, - замотал круглой, ушастой головой Торопыга.
– Нет!

– Что, нет? Говори ты яснее!
– скривился Хайли и, размахнувшись, зашвырнул камень далеко в океан.

– Это не здесь было.

– А где?
– в два голоса спросили приятели.

– Не знаю где. Потом меня на носилках везли - быстро-быстро. И снег на лицо падал. А потом коридоры, коридоры и народу полно.

– Если снег, то точно - не здесь. Если тебе не приснилось, конечно.

– Ну, вы, парни, даёте. Оба!
– Хайли покрутил пальцем у виска.

– Может, и приснилось, - пожал плечами Боб.
– Значит, меня во сне так рвало. Прямо кишки наружу вот-вот полезут...

– Ладно, - махнул рукой Хайли, - допустим, я вам поверил. И что дальше? Что мы будем со всем этим делать?

– А ты бы что хотел?
– пожал плечами Джереми.
– Плюнуть и жить, как раньше? Мол, сыты и крыша над головой есть, а больше ничего и не надо? Пусть делают с нами, что угодно? Кто мы, их рабы? Игрушки? Подопытные кролики? Нам показывают мир в каком-то диком, усечённом виде... я хочу знать правду, какой бы она ни была!

– Да погоди ты, - буркнул Хайли.
– Не тарахти. Дай мозгами раскинуть.

Он растянулся на гальке, сунув под голову мятую кепку, и закрыл глаза, крепкий и гладкий, как полированная скульптура из черного дерева. Солнце окутало его золотым жаром, океан подступил чуть ли не к самым ступням, грозя унести с собой пляжные тапочки. Если бы не плотно сдвинутые брови, не тонкая вертикальная черточка между ними - рельефная, как засечка на коре, и не пухлые губы, страдальчески изогнутые, можно было решить, что он спит или слушает музыку.

– Глянь, - Боб толкнул Джереми локтем в бок, - Хайли загорает!

– Да ну тебя... не мешай! Видишь - человек думает.

Где-то далеко, как будто в другом мире, вещал репродуктор, и доносившиеся из него строчки вплетались в рокот океана. Казалось, что не местное радио Эколы, а волны пели:

"Мы вкладываем душу

в скульптуру, в песню,

в рисунок, в танец,

но что же делать,

когда душа -

мелка, как лужа"

"Да, это так!
– говорил себе Джереми.
– Кто бы ни сочинил эту чепуху, он прав. До дна вычерпали память, душу... Осталось что-то мелкое, как лужица на песке. Ведь что такое, по сути, человек? Это его воспоминания. Личность на девяносто процентов состоит из воспоминаний. Кто это сказал? Не важно... Значит, нас лишили самого главного - права быть собой. Кормят, поят, посадили в золотую клетку. Говорят, что мы нужны. Наверное, так и есть, иначе - зачем это всё? Быть кому-то нужным, разве это не счастье? Нет, если платить такой ценой..."

"А вдруг я заблуждаюсь?
– подумал он, внезапно устыдившись.
– Может, правы ребята, нафантазировал, раздул из мыльного пузыря целую гору. Сам себя напугал. Камешки-сердечки, куклы, радуга, сны... какая ерунда! Почему они должны что-то значить? Нет, они совсем не обязаны что-то значить... И все-таки... и все-таки..."

"Мы, "райские птички", кто же мы такие?"

Лежащий на спине Хайли вдруг провёл рукой по лицу, смахивая с него жар, точно паутину, и резко сел. Вид у него был смешной и сонный, как у вспугнутой совы.