Чтение онлайн

Правда, на наших занятиях ничего подобного не происходило. И если бы не заметные глазные тики, у нас бы к Вале не было претензий. Да, видно было, что мальчик самолюбив, не прочь покрасоваться, блеснуть, но это ничего общего не имело с той картиной, которую, не жалея красок и не без литературного мастерства живописала мама в своих еженедельных отчетах.

Не случись история с женскими гигиеническими пакетами, мы бы еще долго пребывали в недоумении. К счастью, она произошла не на исходе, а в середине лечебного цикла, и мама не замедлила нам об этом сообщить.

Двенадцатилетний Валя несколько дней донимал ее расспросами о гигиенических пакетах: что это такое, для чего предназначено? И все «на голубом глазу»! Мать краснела, бледнела, покрывалась испариной и, наконец, сдавшись, объяснила все как есть. Она искренне считала, что он спрашивает, потому что не знает (это в двенадцать–то лет, да еще при такой заботливой рекламе!).

Насторожившись, мы уже другими глазами взглянули на семейную идиллию. И увидели, что отец, добрый, положительный, хозяйственный, совершенно по темпераменту не соответствует своей пылкой жене, которая, как лермонтовский парус, все время «просит бури». И даже не просит, а как будто нарывается. Валя (как это ни удивительно, если вспомнить ее жалобы) и оказался той самой «бурей», в которой она и обретала парадоксальный покой.

Он оказался достойным партнером, достойным соперником. Тут, что называется, нашла коса на камень. Самолюбивый и самостоятельный Валя не желал подчиняться авторитарной матери. Ее такое неподчинение бесило. Но все это было на уровне сознания. Бессознательная картина была прямо противоположной. Своим вызывающим поведением Валя бесперебойно поставлял матери, которую безусловно любил, острые ощущения, которых она жаждала. Он был неиссякаемым живительным источником. Для Вали же эти бесконечные выяснения отношений тоже имели скрытый от сознания смысл. Личность достаточно яркая и сильная, он безотчетно претендовал на роль взрослого мужчины. Тем более, что свято место — волевого, сильного, бесстрашного отца — было пусто. И Валя, разумеется психологически, пытался его занять. Но средства при этом использовал детские. (А какие же еще мог использовать ребенок?) В общем, мы имели дело с самым настоящим, хотя и неявным, психологическим браком.

И в Гришином, и в Валином, и во множестве подобных случаев основные усилия следовало направить на работу с родителями. Корректировка поведения детей происходила лишь «постольку–поскольку» — чтобы поскорее убрать тяжелый для окружающих поведенческий фон. Говоря по правде, поведение детей улучшилось бы в любом случае, ибо являлось производным от неправильного отношения к ним родителей. Хотя, как правило, дети, склонные к демонстративности, болезненно самолюбивы, поэтому нужно помочь им обрести ормальный способ самоутверждения. На наших занятиях сделать это легко — они оказываются великими артистами; но важно позаботиться и о будущем.

Давать таким детям эподы на демонстративность, конечно, можно, но в этом нет особой нужды. Подобные этюды необходимы в других случаях: когда человек не осознает, что демонстративность нелепа, смешна, уродлива, что она производит на окружающих отталкивающее впечатление. (Невротики–то как раз в глубине души это осознают, хотя далеко не всегда признаются.) Такое «несознательное» отношение к собственной демонстративности можно наблюдать при истерической психопатии и некоторых формах шизофрении. Ведя себя вычурно, шизофреник или истерик вовсе не считает, что делает что–то не должное. Напротив, ему кажется, что благодаря этому он становится более привлекательным интересным.

Скажем, девушка, отправляясь на рынок, надевает специально сшитую для этой цели юбку до пят, набрасывает на плечи цветастый платок с бахромой, вешает на руку не обычную хозяйственную сумку, а старую допотопную кошелку или привязывает к поясу берестяной туесок. Вроде бы все вполне логично. Если вы ее спросите, она вам скажет, что хочет выдержать стиль, быть «ближе к народу», да и к тому же в кошелке удобно нести картофель, а в ягодном туеске — малину. И все вроде правильно. Но чего–то слишком много, а чего–то не хватает. На чем–то поставлен излишний акцент, а что–то оставлено без внимания. Как в театре. Ведь когда мы смотрим даже вполне реалистический спектакль, мы же не путаем его с жизнью. Хотя, казалось бы, все как в жизни: события, поведение, одежда, речь, а — все равно театр!

Вот и в реальности попытка «сделать из жизни театр» выглядит, как правило, вычурно и, увы, наводит на подозрения психиатрического толка.

Интересно, что зачастую именно при серьезных, глубоких нарушениях психики (разумеется, за исключением острых, клинических случаев) демонстративность бывает менее очевидной, чем при неврозах, и ее улавливаешь только на уровне оттенков, нюансов. Наша пациентка Марина Б., девочка с уже вполне женской фигурой и вообще с опережающим ее возраст половым созреванием, была полностью поглощена «лирическими» чувствами: вздыхала о мальчике, с которым познакомилась летом в пионерском лагере, ревновала его к подружке, интересовалась только телесериалами про любовь, плакала при одном лишь упоминании о предмете своей любви и охотно делилась переживаниями о нем с кем попало. Не очень внимательному человеку эта тринадцатилетняя девочка могла показаться чувствительной до сентиментальности и открытой до беззащитности. И именно это входило в перечень жалоб со стороны ее матери. Собственно говоря, так оно и было. Так, да не совсем. Главное заключалось в другом. Во всем поведении Марины была некоторая неадекватность. Она напоминала литературный персонаж, причем не конкретный, а собирательный. Перед нами была не современная девочка, а героиня сентиментального романа конца XVIII века. Но и это еще не все! В конце концов такое бывает: смотришь на человека и думаешь, что ему естественней было бы родиться в другую эпоху. Но в Марине сама ее персонажность была нелепой. Как, впрочем, и все остальное: походка, голос, интонации, улыбка. Все это было у нее совершенно неуместно, причем всякий взрослый видел, что она не «интересничает», а просто иначе не умеет. И не понимает, чем ее поведение отличается от нормального, почему над ней смеются. Если быть совсем точными, она напоминала деревенскую дурочку, изображающую чувствительную барышню. Но она, повторяем, никого не изображала. Она была такой.

И настолько все это было трудно уловимо (хотя чувствовалось в каждом жесте, в каждой фразе), что мы толком не могли сформулировать свои выводы и объяснить матери, что именно и каким образом нужно корректировать в поведении Марины. Но чувствовали мы это буквально кожей. Как и многие другие люди, например, одноклассники Марины, которые потешались над ней, привязываясь (что характерно) к чему–то второстепенному: к одежде, к ее длинной косе, хотя и одевалась она обыкновенно, и косу в ее классе носили еще три девочки.

Когда же учительница, всегда встававшая на защиту Марины, однажды попробовала допытаться у ребят, в чем все–таки дело, она наконец услышала нечто более внятное:

— А что она выпендривается?.. Строит из себя неизвестно что…

Конкретнее дети ничего не смогли сказать, но они уловили суть: демонстративность, вычурность, неестественность девочки. Хотя и приняли эту суть за кривляние.

В подобных случаях мы отводим демонстративному поведению роль патологической доминанты. И целенаправленно, планомерно учим другим моделям поведения, другой манере себя вести. А иногда мы вообще идем на крайнюю меру: прямо говорим ребенку, что странное, нелепое поведение «собаки» чем–то напоминает его собственное. Если руководствоваться принципами нашей методики, то это действительно крайняя мера. Невротики от нас такого не слышат никогда.

Разумеется, и в этих случаях надо иметь в виду, что демонстративность ставится во главу угла условно, что истинная патологическая доминанта какая–то другая. Скажем, при истерии это чаще всего манифестация плохо осознаваемых, но бурных импульсов сексуальности. Про шизофрению вообще разговор особый.

Ну а теперь, чтобы вы представили себе содержание этюдов на демонстративность, приведем несколько примеров.

Этюд 1. Девочка пошла в гости к подруге и взяла с собой собаку. Она, правда, сначала хотела пойти одна, но собака очень просилась в гости (разыграть диалог). Они пришли, и навстречу собаке–гостье выбежала собака–хозяйка и радостно залаяла. Наша собака в душе тоже была счастлива, что будет возможность поиграть, но для пущей важности стала кривляться, корчить недовольные гримасы, делать вид, что совершенно равнодушна к бросившейся ей навстречу собаке и даже ее немного презирает. Собака–хозяйка обиделась, уползла под диван и весь вечер там просидела. А подруга нашей девочки попроси ла ее в следующий раз приходить без собаки. Когда они вышли на улицу, у них состоялся разговор… (о чем?)

Этюд 2. Собака выходит во двор. Там много других собак, которые играют не обращая на нее внимания. Она какое–то время ходит вокруг них, а потом начинает кататься по траве и дико выть. Этот страшный вой слышит хозяин и в ужасе выбегает во двор. Что же он видит? Собаки и люди окружили его собаку, а она воет что есть мочи и думает: «Как здорово! Я в центре внимания!» Все говорят: «Бедная собака! Жестокий хозяин, неужели вы не могли за ней уследить?» В это время подъехала собачья «Скорая помощь». Врач осматривает собаку и заявляет, что это — симуляция. Все смеются и думают: «Какая глупая собака!» Что думает в это время собака? Хозяин?