Чтение онлайн

Месяцами она рассказывала мне, как тяжело ей спать в общежитии, как неудобно и одиноко она себя чувствует, как сильно остальные девушки её задевают. Я забрал её оттуда, хорошо накормил, помог с заданиями и предоставил лучшую кровать, которую можно купить за деньги.

Если бы кто-то сказал пятнадцатилетнему Атласу Бэссинджер, что именно это вознесёт меня на головокружительные высоты удовлетворения от Связи, я бы высмеял его или ударил в лицо — ведь еда и кровать, очевидно, базовые потребности, а не повод для гордости.

Но от этого правда не становится менее правдивой.

Поворачиваясь, чтобы выключить свет, я быстро проверяю телефон, подключая его к зарядке, и вижу сообщение от мамы — спасибо её неустанным усилиям найти мои контакты:

> У меня уже готов для тебя безопасный дом. Привози девушку, если нужно, но ты должен уехать немедленно. Дрейвены — монстры, которые пожертвуют тобой в тот момент, когда ты проявишь перед ними хоть малейшую слабость, Атлас. Ты не можешь доверять их роду.

Дрейвены — монстры для моей матери лишь потому, что они по другую сторону баррикад. Торговцы Смертью — редчайший тип Одарённых, и за свою жизнь я наслушался достаточно пьяных тирад, чтобы знать: мои родители в ярости из-за того, что им приходится сражаться не с одним, а сразу с двумя такими.

Они оба падут, если Оли когда-нибудь вступит в бой.

Три Торговца Смертью, не только рождённые в одном поколении, но и вошедшие в одну Группу Связанного? Сражающиеся против Сопротивления и их так называемой благородной цели? Чёрт, хотел бы я быть там, когда мой отец об этом узнает… если узнает, конечно. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вытащить мою Связанную из этой адской дыры задолго до того, как это случится.

В тот момент, как я выясню, действительно ли она формирует гнездовую связь, мы уедем — и Норт Дрейвен ничего, чёрт возьми, не сможет с этим поделать.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

НОКС

Бар переполнен, персонала не хватает, а вонь от посетителей хуже, чем в школьной раздевалке в разгар лета. Даже Грифу было бы непросто пробраться сквозь такое количество умов, пусть даже коллективный уровень мышления тут крайне низок. Толчея и насмешки вокруг меня — яркое свидетельство стремительного упадка нашего сообщества, как только включается стадный инстинкт и капля спиртного попадает в кровь.

Хотя я никогда раньше здесь не был, уже через несколько минут после того, как я сел, всё заведение словно очертило мою границу. Мой стакан остаётся полным, столы вокруг — пустыми, а кабинку, в которой я укрылся с горой бумаг для проверки и материалами для исследования, обходят стороной даже самые пьяные идиоты.

Трое моих созданий держат этот периметр, и, несмотря на их притворную сонливость, ни единого слова протеста не прозвучало.

По крайней мере, я так думал.

Из-за громкой музыки не слышно, как открывается дверь, но волна беспокойства, прокатывающаяся по толпе с появлением Грифа, вырывает меня из сосредоточенности на работе. Раздражение прокатывается по коже. Я закончил проверку работ несколько часов назад — задачу, от которой с радостью бы отвлёкся, — но мои исследования — совсем другое дело.

От них может зависеть наша жизнь.

Опрокинув стакан, я осушаю его до дна одним глотком, прежде чем встретиться с понимающим взглядом Грифа. В нём нет осуждения, и, пожалуй, это хорошо, что прислали его оценить моё состояние, а не моего брата — эту мокрую тряпку. Если бы кто-то попытался ограничить моё употребление алкоголя прямо сейчас, я бы позволил Азраэлю оторвать ему ногу.

Где-то в кампусе есть Целитель, который мог бы залечить такую травму, так что это нельзя было бы считать покушением на убийство. Не то чтобы Норт когда-либо позволил зайти так далеко — и уж точно не ради себя. Иногда меня охватывает безрассудное желание проверить, насколько далеко я могу его подтолкнуть, прежде чем он сломается, — и это желание накатывает с такой яростью, что я всерьёз задумываюсь об этом.

Он прекрасно об этом знает.

И всё же он стоит рядом со мной.

Глупый человек.

Когда я снова поворачиваюсь к лежащим передо мной бумагам, Гриф издаёт фырканье и выкрикивает:

— Ты собираешься заставить их пропустить меня, или мы будем вести этот разговор при аудитории?

Подняв взгляд с усталым выражением лица, я вижу, что он смотрит на меня с таким же раздражённым видом… только направлен он не на меня. После многих лет — предположительно — неудачных решений, службы в ТакКоманде и навигации в политическом минном поле Совета, я хорошо научился различать такие нюансы. Как доверенное лицо и, честно говоря, единственный Одарённый, которого я когда-либо подпускал достаточно близко, чтобы назвать другом, он видел всё. И если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он здесь, чтобы разделить со мной это уныние.

Всплеск дикого торжества или оправдания, который должен был бы меня наполнить, сменяется волной отвращения. Жестокого и неизбежного, оно бурлит глубоко внутри и смешивается с бесчисленными пинтами коричневого спиртного, которые я уже выпил, — до такой степени, что я борюсь с позывом к рвоте. Холодный пот выступает на лбу, и ощущение лишь усиливается, чем внимательнее я его изучаю, потому что моё отвращение, без сомнения, вызвано собственным облегчением от его возвращения к нашим старым ритуалам, а не его, предположительно, жалкими одержимостями.

Я позволил себе сформировать некую привязанность к Норту. Я бы не назвал это родством, или привязанностью, и уж точно не любовью; существо вроде меня не способно на эту ерунду. Это была уступка, сделанная давно, задолго до того, как у меня появилось что-то стоящее, что можно было ему предложить, когда мне стало ясно, что его верность и ответственность за меня были не только трудностью, которую он на себя взял, — но что я активно и с энтузиазмом врежу его жизни. Я обозначил ему конкретные обстоятельства, при которых я помогу ему, защищу его или отступлю перед конфронтацией по его просьбе — как некую форму компенсации или признания.

Отношения, которые я построил с Грифоном Шором, с самого начала были другим зверем. Норт был убеждён, что мне нужны связи за пределами моих теней и него, независимо от моего собственного мнения. Когда мой терапевт согласился с ним, стало ясно, что моя жизнь станет ещё более ограниченной и контролируемой, если я не подстроюсь под часть их прихотей, якобы соответствующих моему благополучию. Происходя из семьи Высшего Уровня, но находясь на периферии сообщества, он был достаточно умён и сообразителен, чтобы не отставать от меня. Его беспрецедентный Дар сопровождался непочтительным отношением — благодаря его пожизненной способности прочёсывать умы, словно это были его личные песочницы, — и он никогда особо не переживал о том, что правильно делать — по крайней мере, не по стандартам сообщества. У него есть моральная черта, и он её придерживается; она не так уж далека от моей. С самого начала он был единственным подходящим кандидатом, и до того, как девушку притащили обратно сюда, мы никогда не ссорились. Фактически, мы почти никогда не расходились во мнениях. Всё в основе наших отношений было построено на долговечность: клинически, контролируемо и без какой-либо бесполезной легкомысленной конструкции вроде дружбы, вброшенной в смесь.

Губы Грифа сжимаются в линию — видимо, кипящая ярость, заполняющая мою голову, отражается в моих глазах. Но когда один из официантов бросается ко мне, чтобы с панической поспешностью наполнить мой опустевший стакан, я усмехаюсь ему:

— Можешь присоединиться ко мне, но только если будешь пить со мной.

Его глаза сужаются, но он кивает официанту и берёт стакан, прежде чем осторожно пробирается мимо моих теней, чтобы сесть напротив меня. Их головы поднимаются, следя за каждым его движением теперь, когда они больше не притворяются спящими. Официант — парень студенческого возраста, которого я не узнаю ни по занятиям, ни по семьям Высшего Уровня, — драматично сглатывает, отворачиваясь, чтобы уйти, и тоже сталкивается с острым взглядом Азраэля: тот тяжело дышит, высунув язык. Ряды острых, как бритва, зубов на виду — предупреждение и угроза, которую никто никогда не бывает настолько глуп, чтобы проигнорировать.