Разрешение на измену
Шрифт:
Высокая кровать, изголовье приподнято, в руке капельница, на правой ноге то ли гипс, то ли бандаж — под одеялом не видно.
Рядом стоит такая же пустая кровать.
Аппараты искусственного дыхания, кислород, другие приборы. Мне на палец надета "прищепка", фиксирующая дыхание и сердцебиение и выводящая показатели на монитор.
За стеклянной стеной стоит стол. За ним сидела девушка — дежурный доктор и печатала на компьютере. Увидела, что я повернула голову и тут же зашла в палату:
— Ирина Викторовна, как вы себя чувствуете?
— Хорошо…
Чувствовала я себя на два балла из десяти, но не стала расстраивать врача.
— Ребёнок… Что с малышом?
Доктор замялась, но ответила:
— У вас родился сын, он пока в детской реанимации. К вам должен зайти врач неонатолог, он ответит на все вопросы. Ваш телефон на тумбочке, можете позвонить родным.
Девушка вышла, а я взяла в руки трубку. Надо позвонить Маше…
Картинка всё ещё расплывалась, болела голова, нога, живот, тошнило, хотелось пить, но я заставила себя сфокусировать зрение на экране, найти номер дочери и нажать на вызов.
«Абонент вне зоны действия сети», — услышала равнодушный голос, повторяющий одну и ту же фразу.
Снова открылась дверь в палату и зашёл врач, который меня оперировал.
— Ну как, красавица? Очнулась?
Он был уже без маски. Лет шестьдесят, сутулая спина от постоянного стояния за операционным столом, добрые, понимающие глаза…
— Меня зовут Евгений Петрович Перельман, — он подошёл к кровати и положил свою руку мне на лоб, потом взял запястье и посчитал пульс.
— Спасибо, доктор…
Мне по-прежнему было трудно говорить, слова застревали во рту тягучей массой, язык заплетался.
— Там, внизу, находится ваш муж. Передать ему что-нибудь?
— Передайте, что я его ненавижу…
Нет, не это…
Скажите, чтобы нашёл Машу…
Нашу дочь…
Силы покинули меня, и я закрыла глаза, ныряя в целительный сон, похожий на глубокое погружение под воду: без красок, без звуков, без сновидений…
Разбудил меня настойчивый звонок.
За окном темно, значит, уже ночь. Я подняла телефон и увидела, что звонит Наталья Анатольевна Чильцова, мама Арины.
— Да… Слушаю…
— Ира, доброй ночи! Это Наташа Чильцова. Мне Арина сказала, что у вас там что-то случилось, и Маша ушла из дому.
Вы меня простите, но я перевела ей деньги на карту и купила билет на самолёт к нам, в Сочи.
Пусть немного здесь побудет, отойдёт от стресса, а вы тем временем решите свои проблемы, — сообщила женщина взволнованным голосом.
— Спасибо… А вы не знаете, где она сейчас?.. — прохрипела в трубку.
— В Шереметьеве. Я ей вызвала такси, она сидит в зале и ждёт утренний рейс. Там безопасно, кругом охрана, вы не волнуйтесь. В Адлере мы её встретим и сразу вам позвоним. Вы заболели?
— Можно и так сказать…Спасибо вам…
Чильцова попрощалась и положила трубку, а я ещё долго лежала и смотрела в потолок.
«Значит, Маша выключила телефон, чтобы мы ей не звонили. Она не знает, что я в больнице. Это хорошо, ещё один стресс ей не нужен.
Обижается только на Артёма или на меня тоже? Арина ведь и с мамой первое время была на ножах…
А что с малышом? Почему не пришёл детский доктор? Или я спала, когда он приходил?
Господи, если дитя не выживет, я своими руками придушу Раменского...
Как он мог столько времени врать? Променял родную дочь на постороннего ребёнка…
Клялся, что там всё закончилось, а сам вместо командировок жил во второй семье…
Какая же я дура, что решила сохранить семью. Ради Маши простить отца и начать всё сначала.
В итоге моя трусость, нежелание снимать розовые очки, замалчивание проблемы принесли дочери гораздо больше горя, чем реальный развод.
Я сама виновата в том, что произошло…
Ведь чувствовала, что Раменский продолжает свои похождения. То духами от него пахло, то рубашка с подозрительными пятнами.
Начал носить нелюбимые синтетические плавки вместо удобных хлопчатобумажных боксеров.
Но я игнорировала все эти знаки.
Замечала, но делала вид, что не придаю им значения.
Удобная, добрая, всепрощающая Ира…
Сколько я буду позволять топтать себя ногами?
Неужели во мне нет даже зачатков самоуважения?»
Эти мысли убивали сильнее, чем изуродованное тело.
Жалеть себя можно было бесконечно. Достаточно повернуться к окну и увидеть в нём своё пугающее отражение: лохматая, бледная, бескровные губы, блестящие от слёз глаза…
«Давай, Ира, вылезай из своей кроличьей норы и начинай строить новую жизнь для себя и детей.
Умереть ты всегда успеешь, но сначала надо вырастить Машу и Сашеньку.
Помни, что твои дети никому не нужны, кроме тебя…»
Ночью я засыпала несколько раз и просыпалась. Голова кружилась всё меньше, и к утру я уже смогла сесть в кровати.
В шесть позвонила Маша:
— Мама, привет! Я прилетела в Сочи. Ты не будешь обижаться, если я встречу Новый год здесь?
"Он" сказал, что ты в больнице…
Маша была уставшая и напряжённая, её состояние легко угадывалось по тону.
— Да, Маш, в больнице. У тебя братик родился, но он ещё очень маленький. Мы какое-то время проведём в стационаре.
Это хорошо, что ты Новый год встретишь с подругой. И наверное, надо позвонить папе. Он всю ночь тебя искал…
«Боже, ну кто тянул меня за язык? Старая привычка вечно поддерживать и выгораживать мужа? Когда я от неё уже избавлюсь?..»
Маша взорвалась:
— Не говори мне про этого козла! Если ты с ним не разведёшься, я домой не вернусь!
С одной стороны, мне было горько, что Маша так возненавидела Артёма. Жить с такой жгучей обидой и душевной болью тяжело, особенно подростку.
А с другой я испытала облегчение: Маша первой произнесла пугающее слово «развод». Дочь понимает, что это единственный выход.
Мне больше не надо щадить её чувства, закрывать глаза на похождения Раменского и заталкивать свои чувства глубоко внутрь.
Молчать, не устраивать скандалов и стараться поддерживать в доме приятную атмосферу.