Чтение онлайн

Я смею надеяться, что Адам попытается держать со мной связь. Я достаточно безумная, чтобы обдумать эту возможность.

Я выдираю страницу из маленького блокнота и закрываю его, проглатывая истерику, посещающую каждый плохой момент в моей голове.

Я прячу блокнот в пакет от платья. Наверно, это Адам запаковал платье. Должно быть, это выпало из пакета. Пакета от фиолетового платья. Пакета от фиолетового платья.

Надежда — это пакет возможностей.

Я держу его в руке.

Уорнер не опоздал.

Он также не постучал.

Я надеваю туфли, когда он заходит без единого слова, даже не прилагая усилий к тому, чтобы известить о своем присутствии. Его глаза оглядывают меня сверху донизу. Моя челюсть сжимается сама по себе.

— Ты причинил ему боль, — находятся у меня слова.

— Это не должно тебя волновать, — говорит он, наклоняя голову и указывая на мое платье.

— Но, очевидно, волнует.

Я сжимаю губы и молюсь, чтобы руки сильно не тряслись. Я не знаю, куда подевался Адам. Я не знаю, насколько сильно ему больно. Я не знаю, что будет делать Уорнер, насколько далеко он зайдет в погоне за желанным, но перспектива увидеть Адама в агонии похожа на холодную руку, сжимающую мой пищевод. Я задыхаюсь. Я чувствую себя так, словно пытаюсь проглотить зубочистку. Помощь Адама может стоить ему жизни.

Я касаюсь бумаги в пакете.

Дыши.

Уорнер смотрит в окно.

Дыши.

— Нам пора, — говорит он.

Дыши.

— Куда мы идем?

Он не отвечает. Мы выходим из комнаты. Я оглядываюсь. Коридор пуст.

— Где Адам все?

— Мне очень нравится это платье, — говорит Уорнер, оборачивая руку вокруг моей талии.

Я дергаюсь, но он тянет меня за собой, направляясь к лифту. — Впечатляюще подходит. Оно отвлекает меня от всех твоих вопросов.

— Бедная твоя мать.

Уорнер чуть не спотыкается. Его глаза большие, тревожные. Он останавливается в нескольких шагах от нашей цели. Оборачивается.

— Что ты имеешь в виду?

Мой желудок падает.

На его лице напряжение, дрожащий ужас, внезапное понимание.

Я пытаюсь пошутить, словно я не это сказала. «Мне жаль твою бедную мать, — то, что я собиралась ему сказать, — что она имела дело с таким несчастным, жалким сыном». Но я ничего из этого не говорю.

Он схватывает меня за руки, всматриваясь в мое лицо. Настойчивость пульсирует в его висках.

— Что ты имеешь в виду? — настаивает он.

— Н-ничего. — Я заикаюсь. На середине мой голос ломается. — Я не... это была шутка...

Уорнер отпускает мои руки так, будто они обжигают его. Он смотрит в сторону. Вызывает лифт и не ждет меня.

Интересно, о чем он не говорит мне.

Только после того как мы проезжаем несколько этажей вниз и идем по незнакомому коридору к незнакомому выходу, он наконец смотрит на меня. Он произносит лишь четыре слова:

— Добро пожаловать в твое будущее.

Я купаюсь в солнечном свете.

Уорнер держит открытой дверь, которая ведет просто наружу, а я к этому так не готова, что с трудом различаю окружение. Он хватает меня за локоть, помогая устоять на месте, и я смотрю на него.

— Мы собираемся выйти наружу. — Я говорю это потому, что должна сказать это вслух.

Потому что внешний мир является редким для меня удовольствием. Потому что я не знаю, пытается ли Уорнер снова быть хорошим. Я перевожу взгляд от него к чему-то напоминающему бетонную площадку и обратно к нему. — Что мы делаем снаружи?

— У нас кое-какие дела.

Он тащит меня к центру его мира, а я отстраняюсь от него, протягиваю руки к небу, надеясь, что оно запомнит меня. Тучи, как всегда, серые, но они немногочисленные и небольшие.

Солнце высоко-высоко-высоко, лениво путешествует по небосклону, направляя нам свое тепло. Я встаю на носочки и пытаюсь дотянуться до него. Ветер обнимает мои руки и улыбается на моей коже. Прохладный, шелковисто-гладкий воздух мягким ветерком ерошит мои волосы. Эта квадратная площадка может быть моим танцевальным залом.

Я хочу танцевать со стихией.

Уорнер берет меня за руку. Я оборачиваюсь.

Он улыбается.

— Это, — говорит он, указывая на холодный серый мир под нашими ногами, — это делает тебя счастливой?

Я оглядываюсь. Я понимаю, что площадка — не совсем крыша, а находится где-то между двумя зданиями. Я подхожу к краю и вижу мертвую землю, и голые деревья, и разбросанные провода, тянущиеся на мили.

— Холодный воздух пахнет чистотой, — говорю я ему. — Свежестью. Новизной. Это самый замечательный запах в мире.

В его глазах одновременно видны смех, озадаченность, заинтересованность и смущение.

Он качает головой. Поглаживает пиджак и тянется рукой в карман. Он достает пистолет с золотой рукояткой, бросающей блики на солнце.

Я судорожно вздыхаю.

Он осматривает ружье непонятным мне образом, по-видимому, чтобы проверить, действительно ли он заряжен. Он держит его в руках, палец находится непосредственно на спусковом крючке. Он оборачивается и видит выражение моего лица.

Чуть не смеется.

— Не волнуйся. Это не для тебя.

— Почему у тебя пистолет? — Я тяжело сглатываю, сильно обхватывая руками. — Почему мы здесь?

Уорнер возвращает пистолет обратно в карман и подходит к противоположному концу выступа. Движением он призывает меня последовать за ним. Я подхожу ближе.

Прослеживаю за его взглядом. Вглядываюсь через ограду.

Каждый солдат у здания стоит на расстоянии не более пятнадцати фунтов под нами.

Я насчитываю около пятидесяти рядов, каждый стоит совершенно прямо, каждый прекрасно расположен, их так много, что я теряю им счет. Интересно, там ли сейчас Адам.

Интересно, видит ли он меня.

Интересно, что он теперь обо мне думает.

Солдаты стоят по периметру квадрата, они все одеты в черное: черные брюки, черные футболки, блестящие черные ботинки; в поле зрения нет пистолетов. Каждый прижимает левый кулак к сердцу. Застывшие на месте.

Черные и серые.

Черные и серые.

Черные и серые, и, мрачные.

Неожиданно я остро осознаю всю непрактичность своего наряда. Внезапно ветер становится слишком бездушным, слишком холодным, слишком болезненным. Я поеживаюсь, но не могу ничего сделать с температурой. Я оглядываюсь на Уорнера, но он уже занимает свое место на краю площадки; очевидно, прежде он делал это много раз. Он достает маленькую продырявленную металлическую вещь из кармана и прижимает её к губам; когда он заговаривает, его голос усиливается и льется над толпой.