Чтение онлайн

Он снимает рубашку, и я не знаю, куда смотреть.

Я ловлю свое отражение в стеклянной панели и силой заставляю себя закрыть глаза и моргнуть, когда что-то порхает слишком близко. Его пальцы на мгновение отрываются от моего лица, и я начинаю растекаться в ожидании.

— Ты не должна отворачиваться, — говорит он. Он говорит это с маленькой улыбкой, размером с Юпитер.

Я гляжу на его черты лица, на кривую усмешку, которой я жажду наслаждаться, на цвет его глаз, с помощью которого я хочу нарисовать миллионы картин. Взглядом я провожу линию от его скул, вниз по шее, к вершине его ключицы; я запоминаю скульптурные холмы и впадины его рук, совершенство его торса. Птичка на его груди.

Татуировка.

Белая птица с золотыми полосами, словно корона, на голове. Она летит.

— Адам, — пытаюсь сказать я ему. — Адам. — Я пытаюсь перестать задыхаться. — Адам, — я так много раз пытаюсь сказать и терплю неудачу.

Я пытаюсь найти его взгляд, только чтобы понять, что он видит, как я изучаю его. Детали его лица складываются в потоки столь глубоких эмоций, что я задумываюсь, как я должна на него смотреть. Он дотрагивается двумя пальцами до моей щеки, чтобы слегка приподнять мое лицо, и я ощущаю себя проводом под напряжением, находящимся в воде.

— Я найду способ связаться с тобой, — говорит он, а его руки сжимают меня, и мое лицо прижимается к его груди, и мир внезапно становится светлее, крупнее, красивее.

Мир резко обретает смысл для меня, вероятность гуманности начинает иметь для меня смысл, вся Вселенная останавливается на месте и начинает кружиться в другом направлении, а я — птица.

Я — птица, и я улетаю.

На часах — восемь утра, а на мне — платье цвета мертвого леса и старых жестянок.

Ничего более обтягивающего я в своей жизни не носила, покрой современный и угловатый, почти небрежный; материал жесткий и плотный, но все же пропускает воздух. Я смотрю на ноги и удивляюсь, что они у меня есть.

Я чувствую себя более уязвимой, чем когда-либо в своей жизни.

Семнадцать лет я приучала себя прятать каждый дюйм обнаженной кожи, и теперь Уорнер заставляет меня сбрасывать покровы. Могу лишь предположить, что он делает это специально.

Мое тело — плотоядный цветок, ядовитое комнатное растение, заряженный пистолет с миллионом спусковых крючков, в полной готовности к выстрелу.

Прикоснись ко мне и познаешь последствия. Из этого правила никогда не было исключений.

Кроме Адама.

Он ушел, в то время как я отмокала под душем, впитывая проливной дождь из горячих слез.

Сквозь запотевшее стекло я наблюдала, как он вытирается и надевает униформу.

Я смотрела, как он уходит, и все спрашивала себя: почему, почему, почему, почему он может прикасаться ко мне?

Зачем ему помогать мне?

Помнит ли он меня?

С моей кожи все еще поднимается пар.

Мои кости опутаны тугими складками этого странного платья, и только молния сдерживает меня. Молния — и перспектива чего-то, о чем я всегда никогда не решалась мечтать.

Мои губы навеки сохранят секреты сегодняшнего утра, но в моем сердце столько уверенности, изумления, умиротворения и надежд на будущее, что оно вот-вот лопнет, и я гадаю, прорвет ли оно ткань платья.

Надежда окутывает меня, держит в объятьях, утирает мне слезы и говорит, что сегодня, и завтра, и даже через два дня со мной все будет в порядке, а я в своем исступлении даже решаюсь ей поверить.

Я сижу в голубой комнате.

На стенах — обои цвета идеального летнего неба, на полу — ковер толщиной в два дюйма, вся комната пуста, за исключением двух бархатных кресел. Каждый различный оттенок — как синяк, как красивая ошибка, как напоминание о том, что они сделали с Адамом из-за меня.

Я всё ещё сижу наедине в бархатном кресле в оливковом платье. Вес блокнота чувствуется, словно я держу на колене шар для боулинга.

— Прекрасно выглядишь.

Уорнер быстро входит в комнату, будто попирание воздуха ногами ему жизненно необходимо. Его никто не сопровождает.

Мой взгляд невольно падает на мои теннисные туфли, и мне интересно, нарушила ли я правила, не надев ходули, что стоят в моем шкафу и, уверена, не предназначены для ног. Я поднимаю взгляд и вижу, что он стоит прямо передо мной.

— Зелёный тебе идет, — говорит он с глупой улыбкой. — И подчеркивает цвет твоих глаз.

— И какого же цвета мои глаза? — спрашиваю стену.

Он смеется.

— Ты ведь несерьезно.

— Сколько тебе лет?

Он перестает смеяться.

— Ты хочешь знать?

— Мне интересно.

Он садится в кресло возле меня.

— Я не буду отвечать на твои вопросы, пока ты не будешь смотреть на меня, когда я говорю с тобой.

— Ты хочешь, чтобы я пытала людей против своей воли. Ты хочешь сделать меня оружием в своей войне. Ты хочешь, чтобы я стала из-за тебя монстром. — Пауза. — Когда я смотрю на тебя, меня начинает тошнить.

— Ты более упряма, чем я предполагал.

— Я одеваюсь в твои платья. Я ем твою еду. Я здесь. — Я позволяю своим глазам посмотреть на него, а он уже пристально глядит на меня. Я на мгновение застигнута врасплох силой его взгляда.

— Ты ничего из этого не сделала для меня, — говорит он тихо.

Я чуть не смеюсь вслух.

— Почему это?

Его глаза борются с губами за право говорить. Я смотрю в сторону.

— Что мы здесь делаем?

— Ах. — Он глубоко вздыхает. — Завтрак. А потом я дам тебе твое расписание.

Он нажимает кнопку на ручке кресла и почти мгновенно в комнату заходят мужчины и женщины, которые явно не являются солдатами, с тележками и лотками на колесиках. Их лица — затвердевшие, в морщинах, слишком тощие, чтобы быть здоровыми.

Это разбивает мое сердце прямо напополам.

— Обычно я ем один, — продолжает Уорнер, его голос — как сосулька, пробивающая толщу моих воспоминаний. — Но я понял, что мы с тобой должны хорошенько узнать друг друга.

Тем более что мы проводим так много времени вместе.

Слуги,-горничные, люди, которые не являются солдатами, покидают нас, а Уорнер предлагает мне что-то на тарелке.

— Я не голодна.

— Это не вариант. — Я поднимаю взгляд и вижу, что он очень, очень серьезен. — Тебе не разрешено голодать до смерти. Ты недостаточно хорошо питаешься, а мне ты нужна здоровой.