Чтение онлайн

Секунды на табло отсчитывали время угрожающим отрывистым ритмом. Восемь секунд. Семь. Шесть.

Коуп выскользнул между двумя игроками, перекинув шайбу между ног одного из них. Он подхватил ее с другой стороны, и я затаила дыхание. В ушах звенело от криков трибун, но для меня существовали только Коуп, шайба и лед.

Он сделал ложный финт влево, а затем резко ушел вправо. Больше между ним и вратарем никого не осталось.

Пять секунд. Четыре.

До ворот оставалось всего несколько метров.

Три секунды. Две.

Коуп перенес вес тела и взмахнул клюшкой, выполнив знакомый мне теперь кистевой бросок. У вратаря не было ни единого шанса. Шайба влетела в верхний левый угол ворот, и сирена взревела. Трибуны взорвались. Люди кричали, прыгали, обнимались.

Игроки Sparks высыпали на лед, сминая Коупа в огромном командном объятии. Слезы катились по моим щекам — я чувствовала их радость, видела воплощение всей их работы, исполнение мечты Коупа.

Понадобилась всего минута-другая, чтобы Коуп выбрался из этого хаоса. И первым делом он устремился к нам.

— Мам! Плакат! — закричал Лука.

Я схватила его с пола, развернула. Лука помог мне прижать его к стеклу. Мы рисовали его вместе — с Арден, настоящей художницей. Крупные буквы гласили: «КАК НАСЧЕТ ЕЩЕ ОДНОЙ МАЙКИ ДЛЯ КОМАНДЫ, ПАПА КОЛСОН?» А внизу были нарисованы майки: Коупа, меня, Луки и крошечная — для Малыша Колсона.

Я видела, как Коуп замедлил шаг, вчитываясь в надпись. Его челюсть отвисла, а взгляд сразу нашел мой. «Ты уверена?» — прочитала я по его губам.

Его слова были неслышны, но я поняла их безошибочно. Мы пытались уже целый год, безуспешно. Даже записались на прием к специалисту на следующую неделю. Но несколько дней назад я поняла, что у меня задержка. Больше чем на два месяца. После быстрого визита к врачу я узнала наверняка. Но решила сохранить этот момент для сегодняшнего дня.

— Уверена, — беззвучно ответила я.

Коуп рванулся вперед, опускаясь к стеклу. Он сбросил перчатки прямо на лед и прижал ладони к стеклу. Я приложила свою руку напротив его, а Лука — свою, как мы делали всегда.

— Я люблю вас! — закричал он, так громко, как только мог.

Я улыбнулась сквозь слезы. Вся моя жизнь была здесь, на этой арене. И мы все вместе стали свидетелями того, как Коуп получил две своих мечты: Кубок и малыша. Ничего слаще в жизни не было.

отрывок из «Прекрасного изгнания»

пролог

Возраст одиннадцать лет

Папа вытянул карту из колоды, разглядывая ее так, будто перед ним был древний артефакт, а не очередная подделка. Мы с мамой обменялись взглядами, каждая по-своему пытаясь догадаться, что он задумал. Он сунул карту в веер остальных и потянулся за следующей, сделав паузу.

Подняв голову, он сначала посмотрел на маму, потом на меня. Его темно-каштановые волосы были чуть растрепаны, а не идеально зачесаны назад, как он привык делать для суда. И на нем были джинсы с поло, а не один из тех дорогих костюмов. Но больше всего мне нравился огонек озорства в его зеленых глазах – тот самый, который говорил, что он затеял какую-то пакость и получает от этого удовольствие. В последнее время я почти его не видела. Со всеми этими бесконечными делами, в которых он утопал с головой, этот взгляд стал редкостью. Наверное, поэтому я ценила его еще больше.

Папа поднял карту, покрутил ее в пальцах и бросил рубашкой вниз.

— Джин, — объявил он.

— Он жульничает, — обвинила его мама, но в ее голосе звучала только улыбка, а в ее взгляде — одна лишь любовь.

— Ничего подобного, — возразил он, выпрямив спину с напускной важностью. Он разложил карты, чтобы мы увидели.

Он нас снова разгромил. Три туза. Три девятки. И стрит на четыре карты по червам.

Я села глубже в огромное кожаное кресло и швырнула свои карты на журнальный столик:

— Ну точно жулик. Три раза подряд.

Папа усмехнулся, собирая карты, чтобы перетасовать:

— Может быть, в этот раз тебе повезет.

— Зато ты хотя бы раз выиграла, — сказала мама мне. — А я еще ни одной партии не взяла.

— Мы всегда можем перейти на скрэббл. Ты нас тогда точно уделаешь, — я прикусила язык под маминым взглядом. — Вернее, сделаешь нам всем по полной программе.

Мамино строгое выражение смягчилось, в ее глазах мелькнуло веселье:

— Хорошо выкрутилась. После этой партии — скрэббл.

Так всегда и было: сначала джин рамми, где побеждал папа, потом скрэббл, где мама выигрывала у нас обоих. Впрочем, неудивительно: она ведь все время проводила среди книг. Все в нашем пригороде под Бостоном чем-то помогали, участвовали в благотворительности. Мама поддерживала библиотеку.

Это было ее любимое место, как и библиотека в нашем доме — ее любимая комната. Поэтому семейные вечера мы проводили именно здесь. Для меня комната казалась слишком строгой: темные деревянные панели, полки от пола до потолка. Днем сюда лился свет из сада и леса за окном, но ночью... казалось, будто стены и книги давят со всех сторон.

— А давайте так: если я выиграю следующую партию, можно будет позвонить Клэр? — с надеждой спросила я.

Мамин взгляд ясно дал понять, что шансов у меня почти нет:

— Шеридан, это семейный вечер. Дай маме хоть раз победить.

Папа усмехнулся:

— Ей одиннадцать. Она уже начинает считать нас скучными.

— Даже не напоминай, — вздохнула мама нарочито трагично. — Не успеем оглянуться, как будем провожать ее в колледж.

Я закатила глаза и подтянула колени к груди:

— До колледжа мне еще долго. Надо хотя бы школу закончить.

В этот момент зазвонил телефон. Папа достал его из кармана. Мама бросила на него взгляд, который заставил бы меня отказаться от любой затеи, но папа только ответил:

— Привет, Нолан. — Пауза. — Да, у меня тут есть нужные бумаги. — Еще пауза. — Дай я их найду и перезвоню.

Папа убрал телефон и поднялся с кресла.

— Робби, — сказала мама тихо, но жестко. — Сегодня семейный вечер. Ты обещал.

В ее серо-сиреневых глазах — таких же, как у меня, — была мольба.

— Нолану просто нужно кое-что по делу. Пять минут.

Но это никогда не было пять минут. Стоило папе уйти в кабинет, он пропадал там часами. Я понимала: он любил свою работу, относился к ней серьезно. Но в последнее время все чаще и чаще она забирала его у нас.

— Пять минут, — пробормотала мама, отбрасывая с лица светлые волосы.

— Блайт, — его голос стал жестким, — не начинай. — И он вышел из комнаты.

Я представила, как он идет по коридору, спускается по лестнице и заходит в свой кабинет с огромным камином и темной деревянной отделкой. Когда-нибудь в моём доме не будет ни панелей, ни обоев — только свет и окна.