Разрушенная
Шрифт:
После того как Уэс накинул мне на плечи одеяла, он роется в моем скомканном пледе и кладет Милдред мне на колени. Моё сердце согревается от этого жеста, и я устало улыбаюсь ему.
— Её зовут Милдред, — бормочу я.
Уэс фыркнул.
— Зачем ты дала ей старушечье имя?
Я бью его локтем в живот, и он ворчит.
— Я думала, что оно красивое, когда была маленькая. Родители подарили мне её, когда мне было пять.
— Справедливо, — хрипит он.
— А теперь заткнись и дай мне поспать.
— Это ты начала говорить.
— Заткнись.
Уэс вздыхает, но он хотя бы слушает.
Я не знаю, как мне удается заснуть, когда мой хулиган буквально сидит со мной на кровати, но мне это удается. Почему-то я чувствую себя в безопасности, даже если знаю, что пока не могу ему доверять.
У тебя есть наша преданность. Наша привязанность. Наша защита.
Последнее, что я помню перед тем, как заснуть, — это глубокая боль в груди. Наконец-то у меня есть то, чего я хотела все эти годы, но теперь это не имеет значения.
Я никогда не смогу им доверять.
Глава двадцать пятая
Келлан
Напряженное молчание заполняет воздух между мной и Кэлом, когда мы выходим из общежития Ателии. Видимо, его гложет чувство вины из-за засоса.
Когда мы подходим к нашим мотоциклам на парковке, он берёт в руки шлем, но не надевает его.
— Я никогда не хотел, чтобы она пострадала. Не так.
— Мы знаем. Она знает.
Кэл двигает челюстью, прежде чем повернуться ко мне.
— Мы облажались, Келлан.
Я киваю.
— Мы действительно облажались.
— Я знаю.
— Не думаю, что она когда-нибудь простит нас.
— Может, и простит, — отвечаю я. — Она позволила Уэсу остаться с ней.
— Потому что у неё нет ни сил, ни власти, чтобы выгнать его!
— Она не просила нас вытаскивать его, и мы предоставили ей такую возможность.
Кэл испускает короткий, разочарованный вздох. Позднее утреннее солнце освещает его светлые волосы, заставляя их почти светиться. Он похож на ангела, что настолько комично, что я едва не смеюсь.
— Мы должны найти способ загладить свою вину перед ней, — говорит Кэл.
— Мы найдем.
Мне всё равно, сколько времени это займет. Ателия может заставить меня десять лет умолять и вымаливать у неё прощение, и я сделаю это с радостью.
Мы садимся на мотоциклы и едем домой. Это занимает всего несколько минут, но у меня достаточно времени, чтобы подумать.
Должно быть, она была так растеряна. Так одинока.
Мы были её единственными друзьями в кампусе. Я не могу представить себя на её месте. Сначала её изнасиловал профессор — многократно изнасиловал, — а потом три её друга бросили её.
Нет, напоминаю я себе. Мы сделали больше, чем просто бросили её. Мы заставили её захотеть покончить с собой.
За эти годы мы совершили несколько ужасных поступков. Мы знали, что это заставит её чувствовать себя ужасно. Чёрт, мы этого и хотели. Сначала мы наказывали её за то, что она сделала, но через некоторое время это стало чем-то большим.
Мы наказывали её за то, что она просто существует.
Никто из нас не мог смириться с тем, что она так близко, но так далеко. Но наши чувства меркли по сравнению с тем, что, должно быть, чувствовала она.
К тому времени как мы с Кэлом припарковали мотоциклы в гараже и сняли шлемы, мой желудок уже бурлит. Мы молча входим в дом, и я думаю, не испытывает ли он то же самое, что и я.
Я не чувствовал этого уже много лет. Во всяком случае, не на таком уровне. Но сейчас оно поглощает меня, плотно обхватывает горло и грозит никогда не отпустить.
Впервые с тех пор, как мы начали издеваться над Ателией, мне стыдно.
Не неловко. Не неудобно. Стыд бьет по мне так резко и пускает такие глубокие корни, что я не знаю, смогу ли когда-нибудь избавиться от этого чувства.
Может быть, мне вообще не стоит от него избавляться.
Внезапно извинения, которые я принес Ателии, кажутся смехотворными. Это были всего лишь слова — так мало усилий, что это оскорбительно для неё.
В начале первого курса мы увидели, как она переехала к нам одна, и сразу же заинтересовались. Конечно, она была сексуальна, но именно решимость в её глазах привлекла моё внимание.
Она не знает, что мы манипулировали ею в тот вечер — что мы намеренно игнорировали её на протяжении всей вечеринки. Таким образом, когда мы наконец-то одарили её своим вниманием, она оценила бы его ещё больше.
Сработало как шарм.
Её маленький приступ паники в бассейне был неожиданным, но напугать её всегда было частью плана. Она легко поддалась ему, прижавшись к Кэлу, пока он предлагал ей безопасность, укутавшись в него.
После этого ей не потребовалось много усилий, чтобы разрушить остальные стены, которые она возвела. В ту ночь она забрала частичку каждого из нас. Мы тоже взяли часть её, признает она это или нет.
Но теперь…
Чёрт, я бы все изменил, если бы мог. Мы ещё не могли доверять ей, не тогда. Мы едва её знали. Но нам следовало отдать ей должное и позволить ей объяснить свою версию событий. Тогда мы могли бы разобраться с этим много лет назад.
Но мы были слишком незрелыми. Слишком глупы.
Я поворачиваюсь к Кэлу, который смотрит на свой телефон.
— Как, блядь, мы собираемся это исправить, чувак? — спрашиваю я.
— Не знаю, но зацени.
Я смотрю вниз на его телефон. Он показывает скриншот сообщения в Instagram. Я не узнаю имя пользователя, но узнаю фотографию. Это наш дом — точнее, парадная комната, выходящая на дверь.
— Отлично, у тебя есть фотография двух девушек, которые фотографировались на вечеринке вчера вечером. И что?
— Посмотри на фон, — говорит Кэл.
Я присматриваюсь и почти сразу понимаю, к чему он клонит. Трое парней в белых масках и темно-серых толстовках выходят из дома. В руках одного из них — картина.
Возмездие. Это та самая картина, которую Уэс заметил вчера вечером в нашей прихожей.
— По крайней мере, у нас есть зацепка, кто её украл, — ворчу я.
— Больше чем зацепка, — говорит Кэл и указывает на запястье парня, держащего картину. — Мы знаем эту татуировку.