Чтение онлайн

Его губы кривятся в усмешке, и я думаю о том, как сильно его глаза похожи на глаза Маверика, может, и волосы тоже, но больше ничто в моем брате не напоминает мне этого больного ублюдка.

Я также замечаю, что его кожа бледнеет.

Болезненная.

Я нанесла удар не рядом с его сердцем, не с той стороны, но это все равно его задевает. Несмотря на это, я знаю, что не нужно много усилий, чтобы нажать на чертов курок.

Мое горло словно сжимается, когда его пальцы впиваются в мою талию.

— Ты гребаная сука, — говорит он, и я слышу, как скрипит пол позади меня. Его глаза проносятся мимо меня, сужаясь в щелки. — Не надо. Я думаю, мы все уже знаем, что в моих интересах, чтобы Сид Рейн была мертва и похоронена. Если ты будешь продолжать подходить, ты только дашь мне больше стимулов избавить ее от страданий.

— Как ты мог? — спрашиваю я его, отвлекая внимание от того, кто движется у меня за спиной.

Он, кажется, сильнее прижимается к двери, и я сдвигаюсь вместе с ним, пистолет теплеет на моей коже, прямо над J, вырезанным на моей плоти.

Что-то похожее на печаль сменяет мой гнев, адреналин покидает мое тело, оставляя после себя глубокую сердечную боль.

Было бы здорово иметь родителей, которым не все равно. Было бы здорово узнать, что значит любить. По-настоящему любить. Я не жалею о том, что сделала, о том, кто я есть. Но та безопасность, которую некоторые люди чувствуют в объятиях своих родителей? Я думаю, это было бы очень хорошо.

Я, Джеремайя, Люцифер? Мы не получили этого. Мы никогда не получали ничего из этого.

— Как ты, блядь, мог? — спрашиваю я его снова, моя хватка на ноже вспотела, сердце колотится в груди.

Мэддокс просто смотрит на меня, его губы тоже побледнели.

— Ты просто сдал меня? — спрашиваю я его, мой голос срывается. — Ты отдал меня, и ты позволил им… — я делаю дрожащий вдох. — Ты позволил им держать Джеремайю в этой… этой гребаной клетке? — я ищу в его глазах хоть какой-то признак сожаления. Раскаяния.

И мне кажется, я вижу это.

Его черты лица как будто смягчаются, брови приподняты, рот нахмурен, а не усмехается. Его хватка не ослабевает, и пистолет по-прежнему прижат к моему животу, но кажется, что он… ломается.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? — тихо шепчу я, потому что я должна знать. Прежде чем один из нас умрет, я должна знать, если вся та боль, которую он причинил мне, причинил Джеремайи… все во имя какого-то педофильского кольца для культа со слишком большой гребаной властью, который все еще чувствует необходимость развращать единственных людей, которые не могут сопротивляться, я должна знать, если он когда-нибудь плохо спал из-за этого. Из-за меня. Джеремайя. — Тебе когда-нибудь хотелось вернуть все назад? — он долго смотрит на меня.

Мне кажется, я знаю ответ по его затравленному взгляду. Держа руку на его руке, а другую — на ноже, все еще по рукоять в его груди, так близко к нему, я задаюсь вопросом о его собственной жизни. Кто создал его? Был ли он так же плох, как тот, кто создал меня? Так же плох, как он? Хуже? С чего все началось? Всегда ли они хотели быть монстрами или когда-то давно хотели изменить мир? Когда власть портится? Это происходит с самого начала, или же она разлагается, как медленно действующий яд?

Как она разрушает?

Когда?

Все эти вопросы проносятся в моей голове, и я ни на секунду не замечаю, что он убрал пистолет от моего живота. Не замечаю, пока он не подносит его к своей голове и не нажимает на курок.

Я отпрыгиваю от него, крик вырывается из моего горла, когда я отворачиваюсь, теплые капли крови на моем лице и шее, нож, оставленный в его груди.

Спазмы в животе усиливаются, боль такая же сильная, как и боль в голове, в груди, когда я пытаюсь перевести дыхание. Руки обхватывают меня, и я вдыхаю хвою и никотин, моя грудь вздымается от сухих рыданий, которые выходят не более чем вздохи. Никаких слез, потому что я вне их.

И не только из-за Мэддокса.

Но у меня так сильно болит живот.

Так чертовски сильно.

Я думаю, что у меня может пойти кровь, что-то теплое и мокрое между бедер и…

— Это все твоя гребаная вина.

От слов Джеремайи у меня кровь стынет в жилах. Я замираю в объятиях мужа, когда они крепко обхватывают меня.

Я поднимаю голову, пытаясь дышать, делая неглубокие вдохи и выдохи.

Джеремайя стоит позади Люцифера, его глаза смотрят на меня, жесткие, холодные и полные ненависти. Он не приближается, но я все еще напряжена в объятиях Люцифера, мои руки сжаты в кулаки у его груди.

— Это все твоя гребаная вина.

А потом он двигается.

Я видел, как он отпустил ее. Оттолкнул ее в сторону.

Мой пульс бьется в голове.

Я сжимаю пальцы вокруг ножа. Сид думает, что она единственная, кто когда-либо обходился без ножа.

Мы оба знаем эту боль. Паника от постоянного поиска следующего нападения. Ужас даже от мысли, что тебя загнали в угол, из которого ты не сможешь выбраться.

Я не позволю этому случиться со мной снова. Или с ней.

И Мэддокс, может, и положил себя как гребаный трус, но этот мудак все еще здесь. И он снова попытается забрать ее у меня.

Он безоружен, сканирует комнату с разбитым выражением лица. Я хорошо его знаю. Наверное, именно так я выглядел, когда он оставил меня в этой чертовой клетке.

Единственный человек, на которого мне не наплевать, это Сид Рейн. И я мог позволить ей попрощаться. Может быть, позволил бы ему трахнуть ее против меня, потому что иначе она никогда не переживет его тощую задницу. Но теперь я точно знаю, что когда я выйду из этой комнаты, Люцифер Маликов не будет дышать.

Я делаю шаг к нему, в тусклый свет этой отвратительной комнаты, к мертвому телу Мэддокса, прислоненному к стене, без половины головы. Меня это не беспокоит. Смерть была моим спутником с самого детства.

Сид тихо зовет меня по имени, и я думаю, не разрывается ли она между тем, чтобы бежать к нему и ко мне.

Мне придется решить эту проблему для нее. С этого момента у нее будет только одно место, куда можно, блядь, бежать.

Люцифер поднимает голову, его взгляд устремлен на меня. На секунду я не узнаю его, и впервые понимаю, насколько ужасно он выглядит. Я понятия не имею, что, блядь, она в нем нашла.