Чтение онлайн

Страдать, чтобы я мог родиться снова. Стать сыном, который им нужен. Недостающим звеном в шестерке.

Я — святой, говорили они мне. Я — лекарство. Ответ. Но сначала я должен быть очищен.

Я стиснул зубы, мой желудок заурчал, мой мочевой пузырь физически болел.

Я не могу сделать это.

Я не могу…

Я отпускаю. Я не могу удержать это. От меня исходит тепло, окружая меня на этом цементном полу.

Еще один всхлип вырывается из моего горла.

Я думаю о том, когда я в последний раз видел свою мать. Сломанной. Избитую.

Мертвую.

— Ты помнишь, каково это, не так ли, урод? — Люцифер шепчет, наклоняясь ко мне, его дыхание касается моего уха.

Я крепко закрываю глаза, отгоняя воспоминания. Как долго я здесь стою? Как долго он говорил?

Почему он все еще жив?

— Один в той клетке, именно там, где ты и должен был быть?

Я вижу красное за своими закрытыми глазами. Я слышу свои собственные крики. Я чувствую запах собственной грязи.

И кое-что еще.

То, как я отплатил им за все это.

В новостях сообщили, что я стрелял в них.

Улыбка искривляет мои губы. Я бы никогда не отпустил их так просто.

Я распахиваю глаза, вспоминая, как хорошо было чувствовать, когда они ломались подо мной.

Я собираюсь сделать то же самое с ним.

Я хватаю его за волосы, бросаю нож и достаю пистолет, спрятанный в кобуре за моей спиной. Его глаза расширяются от шока. Он должен был быть более внимательным, мать его. Я выстрелил, когда Мэддокс схватил Сид, но не смог попасть точно, а он был слишком занят, готовясь броситься на нее, что не заметил.

— Я до сих пор сопротивлялся тому, чтобы разбить твою гребаную челюсть об пол. Ты думаешь, это потому, что я не могу? Ты действительно настолько тупорылый?

— Джеремайя, пожалуйста, не надо, — умоляет меня Сид, ее голос грубый.

Я не слушаю. Никто не слушал меня, когда я умолял. Никто, блядь, не заботился обо мне. А этот ублюдок? Он мог бы спасти меня.

Он молчит, потому что у меня пистолет у него во рту. Обычно это заставляет людей замолчать.

— Ты должен был, блядь, оставить ее в покое. Тебе надо было залезть обратно в эту жалкую церковь, к которой ты принадлежишь, сосать хуи у своих друзей и отвалить нахрен, — я засовываю пистолет ему в глотку, и мне приходится отдать его ему. Он даже не вздрагивает. — Но ты не сделал этого, не так ли, урод? Ты не мог оставить ее единственному человеку, который всегда любил ее, — я отвожу пистолет еще дальше назад, слышу, как он ударяется о его коренные зубы. Его глаза слезятся, но я не останавливаюсь. — Сейчас я убью тебя на хрен, выращу твоего чертова ребенка и научу его называть меня папой, ты, кусок дерьма.

Я не отпускаю его.

Мой палец на спусковом крючке.

Я хочу покончить с ним сейчас, но это было бы слишком просто. Слишком хорошо для него. Я позволил ему выбить из меня все дерьмо на том балконе, после того как Сид узнала правду. Потому что я заслужил это. Я заслужил боль за нее.

Но с меня хватит.

Теперь я хочу убивать за нее. Так много людей.

Мэддокс и Элизабет были первыми.

Но следующий человек в моем списке? Он, блядь, прямо здесь.

И все же пуля для него слишком хороша. С рычанием я вырываю пистолет у него изо рта и швыряю его через всю комнату за собой, где он с грохотом падает на пол.

Я слышу хныканье Сид и вижу, как она приближается.

Сменив хватку на горле Люцифера, я поднимаю его, глядя на него, как сужаются его глаза, он делает большие глотки воздуха теперь, когда пистолет не в его горле, и его руки тоже тянутся к моей шее.

— Ты бросил меня в этой клетке, Маликов, — я стараюсь сохранить яд в своем голосе. — Ты, блядь, бросил меня.

Я вижу, как в его глазах мелькает жалость. Боль?

Я ненавижу это.

Моя грудь вздымается, когда я провожу нас обоих назад, прижимаю его голову к гребаной стене, а он смотрит на меня, его руки все еще обхватывают мое горло.

Я поднимаю кулак, готовый сломать его гребаный нос, но он не сводит с меня глаз.

Или его руки.

Что-то во мне… сдвигается, когда я смотрю на него.

Когда я думаю о нем в том подвале, когда я умолял его. Когда я умолял его.

По какой-то причине я думаю о его мачехе. После того, как я вышел. Когда я должен был стать одним из них, я увидел ее.

Пэмми.

Она всегда прикасалась к нему. Запускала руки в его волосы, называла его ласковыми именами, а он всегда выглядел… взбешенным.

Но он вроде как всегда так выглядел. Я ничего не думал об этом, когда Несвятые стали подпускать меня к себе, после того, как от Форгов остались только кровь и кости, сгоревшие в огне, который я не поддерживал.

Я сказал об этом полиции, но в тот момент вмешался Лазарь Маликов.

Они позволили огню разбушеваться.

Он поглотил этот особняк целиком.

Я даже не думаю, что они получили останки.

Но слова Люцифера о том, что я сделал с ними, прежде чем он на меня набросился… возможно, они знали.

Когда я думаю об этом, о том, через что мне пришлось пройти, я думаю о Сид Рейн.

Моей сестре.

Моей гребаной суженой.

Он бы скормил ее своему отцу. Он бы принес ее в жертву.

Моя хватка ослабевает на его горле, а его на моем, его глаза все еще связаны с моими.

— Ты бросил меня, — говорю я снова, мой голос ломается. — Ты, блядь, бросил меня, — я качаю головой и смотрю, как расширяются его глаза, как будто он удивлен, что я заговорил об этом. — Братья так не поступают.

И когда он полностью отпускает меня, а Сид молчит, они оба думают, что, возможно, я не такой уж и хреновый. Что я выбрался из этой клетки с целой душой или разумом. Забыв на долю секунды, что я не гребаный социопат, я второй раз за сегодня обрушиваю кулак на его нос.