Чтение онлайн

Мои ладони испачкались в земле, чужой крови, пороховой гари. Я была ходячей уликой, преступной халатностью, воплощенным форс-мажором, разрушившим его идеальную систему защиты.

— Дыши, — шептала я, и губы не слушались, пересохшие, разбитые в кровь. — Аксенов, я запрещаю тебе умирать. Слышишь? Это нарушение договора! Ты обещал мне безопасность, а сам... Ты не имеешь права расторгать сделку в одностороннем порядке!

Монитор вдруг изменил тональность. Ритмичный писк сбился, задрожал, превратился в хаотичную дробь, а затем — в протяжный, пронзительный вой. Прямая линия. Зеленая черта, перечеркивающая будущее.

Этот звук ударил меня сильнее, чем пуля. Мир схлопнулся. Исчезли стены машины, исчезла дорога, исчезло само время. Осталась только эта зеленая полоса и осознание конца.

— Остановка! — рявкнул врач. — Асистолия! Заряжай двести! Всем отойти!

— Нет! — мой крик сорвал голосовые связки. Я бросилась к носилкам, забыв про страх, забыв про правила. — Не смей! Витя! Не уходи!

Сильная рука медсестры отшвырнула меня назад, к стене. Я ударилась затылком о шкафчик с медикаментами, но боли не почувствовала. Она расползалась в груди. Там, где мое собственное сердце пыталось разорваться на части, чтобы отдать свою энергию ему.

— Не мешать! — прорычала медсестра, ее глаза метали молнии. — Хотите, чтобы он выжил? Сидите тихо!

Врач прижал «утюги» дефибриллятора к груди Виктора. Тело Аксенова выгнулось дугой, словно через него пропустили молнию, и с глухим стуком опало обратно на носилки.

Звук мертвого тела, ударяющегося о кушетку — самый страшный из тех, что я когда-либо слышала. Страшнее выстрелов. Страшнее угроз Глинского.

Я смотрела на монитор. Прямая линия. Ничего. Ни единого всплеска.

— Еще раз! Триста! Разряд!

Снова удар. Снова тело подбрасывает чудовищная сила электричества. И снова тишина, разрезаемая лишь воем сирены и писком прибора.

Я сползла по стенке на грязный пол, закрывая рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Слезы текли по лицу сплошным потоком, смешиваясь с грязью, разъедая ссадины.

Я молилась.

Я, циничный адвокат, верящий только в факты, прецеденты и силу закона, сейчас молилась всем богам, которых знала.

Я была готова подписать любой контракт, с дьяволом, с судьбой, с кем угодно. Заберите все. Заберите карьеру, заберите свободу, заприте меня в его проклятом «умном доме» на веки вечные. Только верните его.

— Ты не можешь так поступить, — шептала я в пол, захлебываясь истерикой. — Ты же все контролируешь. Ты же Аксенов. Ты не можешь проиграть какой-то жалкой пуле. Вставай! Вставай, черт бы тебя побрал!

В голове вспышкой пронеслось воспоминание: бассейн, вода, его сильное тело, его губы на моих губах. Тогда я испугалась и сбежала. Я назвала это насилием, принуждением.

Какой же дурой я была! Я боролась с ним, отстаивая жалкие границы, свою драгоценную независимость, не понимая, что единственное место, где я была по-настоящему живой — это рядом с ним.

Он не запирал меня. Он строил крепость, чтобы защитить от таких, как Глинский. А я открыла ворота врагу.

— Витя... — я подняла голову, глядя на его неподвижное лицо. — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, ненормальный ты деспот. Пожалуйста, вернись. Я не смогу жить с твоей кровью на руках. Это пожизненное заключение, Витя. Ты же не хочешь, чтобы я страдала? Ты же, по-своему, заботился обо мне?

Врач уже не кричал. Он работал молча, яростно, делая непрямой массаж сердца. Я видела, как прогибается грудная клетка Виктора под его руками.

Хруст. Возможно, сломаны ребра. Плевать. Ребра срастутся. Лишь бы сердце забилось.

— Качай! — сипел врач, пот градом катился с его лба. — Не останавливайся! Адреналин, еще куб!

Время превратилось в тягучую, липкую субстанцию. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я смотрела на линию на экране и гипнотизировала ее. Ну же. Ну же. Дрогни. Сделай хоть что-нибудь!

И она дрогнула.

Сначала слабый, неровный всплеск. Потом еще один. Потом неуверенный, но ритмичный писк. Пик-пик-пик.

— Есть ритм! — выдохнул врач, отваливаясь к стене и вытирая лицо рукавом халата. — Синусовый. Слабый, но есть. Живучий мужик. Другой бы уже давно отъехал с такой дырой в груди.

Я зарыдала в голос, уткнувшись лбом в колени. Меня трясло так, что зубы стучали, выбивая дробь.

Жив. Он жив.

Условно, на волоске, на честном слове и адреналине, но жив. Апелляция принята. Дело отправлено на доследование.

Машина резко затормозила, меня качнуло вперед. Задние двери распахнулись, и в салон ворвался холодный ночной воздух и яркий свет прожекторов приемного покоя.

Крики, суета, новые лица в белых халатах.

— Огнестрельное, проникающее в грудную клетку! Большая кровопотеря! Геморрагический шок третьей степени! Готовьте операционную, срочно! Группа крови первая положительная, заказывайте плазму!

Каталку с Виктором выдернули из машины и покатили к дверям больницы. Я вывалилась следом, едва не упав на асфальт. Ноги были ватными, непослушными, словно чужими. Я побежала за каталкой, спотыкаясь, хватаясь за поручни, за стены, за воздух.

— Витя! — звала я, хотя понимала, что он не слышит.

Он оставался там, в темноте, на грани миров, и я должна была быть рядом, чтобы держать его за руку, чтобы стать его якорем.

Мы влетели в коридор приемного покоя. Яркий люминесцентный свет резал глаза после темноты леса.

Люди шарахались от нас.

Я мельком увидела свое отражение в стеклянной двери и ужаснулась: растрепанная ведьма с безумными глазами. Лицо в грязи и разводах туши, белая блузка превратилась в багровую тряпку, пропитанную кровью Аксенова.

Я выглядела как выходец из ада. Но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть шарахаются.

Перед дверями с надписью «ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» каталку остановили на секунду, чтобы перехватить управление.

— Стойте! — я схватила врача за рукав, оставляя на белой ткани кровавый отпечаток. — Я с ним! Я его жена... Я его адвокат... Я должна быть там!

— Девушка, нельзя! — врач жестко отцепил мои пальцы. Его глаза были полны сочувствия, но в них читалась стальная непреклонность профессионала. — Там стерильная зона. Вы ничем не поможете, только мешать будете. Ждите здесь. Мы сделаем все возможное.