Чтение онлайн

Он сунул мне в руку влажную салфетку.

— И вытрите лицо. Вы адвокат Аксенова, а не подсудимая.

Я механически провела салфеткой по щеке, чувствуя холод влаги на горящей коже. Они защищали меня. Даже сейчас, когда Виктор лежал на столе с развороченной грудью, его система работала безупречно.

Он предусмотрел все: создал купол, под которым я была неуязвима для закона, врагов и всего мира. Кроме собственной совести.

Двери реанимационного блока открылись.

Вышел тот самый хирург. Он выглядел так, словно разгрузил вагон угля: маска висела на одном ухе, шапочка сбилась. Он нашел меня глазами и едва заметно кивнул. Этот кивок был похож на оправдательный приговор.

— Пришел в себя, — голос врача звучал глухо, как из бочки. — Мы перевели его в палату интенсивной терапии. Показатели стабилизировались. Организм крепкий, вытянул. Но он очень слаб.

Я вскочила на ноги. Они затекли и отозвались тысячей иголок, но я не обратила внимания. Рванулась к двери, как к спасательной шлюпке.

— Только на пять минут, — преградил мне путь врач. — Халат накиньте, бахилы, шапочку. Вымойте руки. И без эмоций. Никаких слез, никаких криков. Ему нужен покой. Малейший скачок давления может сорвать швы на сосудах.

Я закивала, как китайский болванчик. Да. Конечно. Тишина. Я буду тише воды, ниже травы. Я просто хочу убедиться, что он дышит.

Палата интенсивной терапии встретила меня писком приборов и запахом озона. Виктор лежал опутанный проводами и трубками, словно киборг на подзарядке. Лицо — серое, заострившееся, чужое. Но когда я подошла ближе, он открыл глаза.

И это был он.

В этих глазах, затуманенных болью и наркозом, все еще горел тот самый темный, властный огонь, которого я так боялась и так тянулась.

Я подошла к кровати, боясь дышать.

— Витя... — выдохнула я, и голос предательски сорвался. — Живой.

Он чуть шевельнул пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Я осторожно, невесомо коснулась его сухой горячей ладони.

— Громко... Кричала, — прошептал он. Каждое слово давалось ему с трудом, с присвистом вырываясь из пробитого легкого. — Слышал тебя... Даже там.

— Прости меня, — слезы снова хлынули из глаз, игнорируя запрет врача. Я упала на колени перед кроватью, прижимаясь щекой к его руке. — Прости меня, идиотку. Я не знала... Я думала, ты монстр. Я поверила Глинскому. Я хотела тебя уничтожить... А ты...

Я захлебывалась словами, пытаясь исторгнуть из себя всю грязь, все это предательство. Я хотела, чтобы он ударил меня, прогнал, накричал. Но он просто смотрел. Смотрел с какой-то пугающей, вселенской усталостью и... Пониманием?

— Ты — адвокат, — прохрипел он, и уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — Ты искала истину. Ошиблась... С подсудностью.

— Зачем? — этот вопрос мучил меня всю ночь, выжигая внутренности кислотой. — Зачем ты приехал? Ты же знал, что это ловушка. Ты знал, что я тебя сдала. Я предала тебя, Виктор! Я работала на человека, который хотел тебя убить. Почему ты не оставил меня там? Это было бы справедливо. Логично!

Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Монитор пискнул чуть быстрее, выдавая его напряжение. Потом он снова посмотрел на меня, и этот взгляд пригвоздил меня к полу.

— Справедливость — для судов, Ирина, — тихо произнес он. — А ты... Моя. Я не отдаю свое. Даже если оно... Кусается.

Его слова ударили меня под дых сильнее, чем любой упрек.

«Моя». Не вещь. Не актив. Не трофей.

В его устах это звучало как признание в чем-то большем, чем любовь. Он принял меня со всеми моими ошибками, предательством, непроходимой глупостью. Он закрыл меня собой не потому, что я была «хорошей девочкой», а потому, что я была частью его самого.

— Больше никогда... — начала я, но он слабо сжал мои пальцы, прерывая поток ненужных клятв.

— Тихо. Не обещай. Просто... будь рядом.

Я чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Та самая, которую строила годами из кирпичей независимости, феминизма и гордости.

Я поняла, что готова променять любую свободу на право держать эту руку. Я готова быть в его клетке, если ключи от нее будут у него. Потому что только в этой клетке меня не убьют.

Идиллию разорвал звук, похожий на визг тормозов.

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что ударилась о стену. В проеме возникла Антонина. Она была великолепна в своем гневе и абсолютно неуместна в этом царстве боли. Идеальная укладка, халат, сползающий с плеч, и запах тяжелых, приторных духов, который мгновенно забил запах лекарств.

— Где он?! — взвизгнула она, обводя палату безумным взглядом, пока не наткнулась на нас. — Витя! Господи, Витя!

Она бросилась к кровати, едва не сбив меня с ног. Я отшатнулась, инстинктивно вжимаясь в тумбочку с приборами. Антонина нависла над Виктором, заламывая руки.

Спектакль. Дешевый, пошлый фарс.

— Что они с тобой сделали?! — причитала она, пытаясь схватить его за плечи, не обращая внимания на капельницы. — Я как узнала, у меня сердце чуть не остановилось! Я звоню, а эта охрана твоя, церберы, меня не пускают! Меня! Твою жену! Мать твоего сына!

Виктор поморщился, словно от зубной боли. Монитор тревожно запищал — пульс подскочил до ста двадцати.

— Тоня... — выдохнул он, но она его не слышала. Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах вспыхнула чистая, незамутненная ненависть.

— А ты что здесь делаешь? — прошипела она, тыча в меня пальцем с длинным, хищным маникюром. — Это все из-за тебя! Я знаю! Мне сказали! Ты, подстилка адвокатская, втянула его в разборки! Это ты его под пули подставила! Убийца!

Я сжалась. У меня не хватало сил отвечать. В ее словах была правда — искаженная, ядовитая, но правда. Я действительно виновата.

— Вон отсюда! — заорала Антонина, наступая на меня. — Чтобы духу твоего здесь не было! Охрана! Уберите эту девку! Она опасна! Она шпионка Глинского!

Она схватила меня за руку, пытаясь вытолкнуть из палаты. Ее ногти впились мне в кожу. Я попыталась вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.

— Антонина! — голос Виктора прозвучал не громко, но в нем было столько ледяной ярости, что воздух в палате, казалось, замерз. — Убери от нее руки.

Бывшая жена замерла, глядя на него с недоумением

— Витя, ты не понимаешь, — затараторила, меняя тон на заискивающий. — Она же враг! Она чуть не угробила тебя! Я же о тебе забочусь, я же люблю...