Чтение онлайн

— Но он... — начала я, но двери уже захлопнулись перед моим носом, отрезая меня от Виктора. Красная лампочка над входом зажглась, как приговор: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

Я осталась одна в пустом, холодном коридоре.

Прислонившись спиной к крашеной стене, я медленно сползла вниз, прямо на холодный линолеум. Ноги окончательно отказали. Силы, которые держали меня все это время на адреналиновом пике, внезапно иссякли, оставив после себя звенящую пустоту.

Я посмотрела на свои руки. Они были красными. Кровь Виктора засохла, стягивая кожу, забившись под ногти, въевшись в линии судьбы на ладонях. Я попыталась стереть ее, но только размазала.

Мимо прошла санитарка с ведром. Она посмотрела на меня с испугом и жалостью, потом достала из кармана одноразовый стаканчик, налила воды из кулера и протянула мне.

— Попей, дочка, — сказала она сердобольно. — На тебе лица нет. Муж, что ли?

Я взяла стаканчик дрожащими руками, расплескивая воду. Вода была ледяной, но я не чувствовала вкуса.

— Нет, — прохрипела я. — Не муж. Но он для меня... Все.

Я сказала правду. Виктор стал для меня врагом, другом, спасителем, палачом, любовью и болью. Он заполнил собой все пространство моей жизни, вытеснив работу, принципы, гордость. Если он умрет за этими дверями, я останусь пустой оболочкой. Выпотрошенной куклой, которую забыли на полке.

Я вспомнила про телефон. Тот самый айфон, который спас мне жизнь. Я достала его из кармана. Экран треснул — видимо, разбился, когда мы падали. Но он работал. На заставке — стандартные обои. Никаких фото. В списке вызовов — один исходящий. «Виктор». И один входящий. «Виктор».

Я сжала телефон в руке так, что побелели костяшки. Это была моя единственная связь с ним сейчас. Тонкая цифровая нить.

Время шло. Минуты складывались в часы. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? Я сидела на полу, не реагируя на предложения медсестер дать мне успокоительное или обработать раны. Я не хотела успокаиваться. Я хотела чувствовать эту боль, этот страх, потому что пока мне больно — я знаю, что он борется. Если боль уйдет, значит, все кончено.

Коридор начал наполняться людьми. Приехали какие-то мужчины в строгих костюмах — юристы Аксенова, наверное. Они о чем-то тихо говорили с врачами, показывали документы. Кто-то подошел ко мне, предлагал помощь, кофе, одежду. Я лишь качала головой, не поднимая глаз. Мне ничего не было нужно. Только чтобы погасла эта проклятая красная лампа над дверью.

В голове крутились обрывки фраз, сказанных в лесу. «Я не стал тебя покрывать». «Она выбрала меня». Он защищал не себя. Он защищал прошлое, о котором я ничего не знала, и будущее, которого у нас может не быть.

Он знал, что Глинский выстрелит, просчитал этот вариант. Как шахматист, жертвующий ферзя, чтобы спасти короля. Только королем в этой партии была я. Пешка, возомнившая себя королевой.

Какая ирония. Я всю жизнь боролась за права женщин, за равенство, доказывала, что могу сама за себя постоять. А в итоге, когда пришла настоящая беда, я просто стояла и смотрела, как мужчина умирает за меня.

Весь мой феминизм и чертова независимость разбились о простой биологический факт: он сильнее. И он использовал эту силу, чтобы закрыть собой.

Вдруг двери операционной бесшумно разъехались. На порог вышел хирург — уставший, с серым лицом, стягивая с рук окровавленные перчатки. Маска висела у него на шее.

Я вскочила на ноги, игнорируя головокружение. Сердце замерло, пропустив удар. Я пыталась прочесть приговор по его глазам, но в них сквозила усталость и профессиональная отстраненность.

— Доктор? — мой голос дрожал, срываясь на визг. — Он жив? Скажите, он жив?!

Хирург тяжело вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня. Этот взгляд длился секунду, но в нем промелькнула вся моя жизнь.

— Состояние крайне тяжелое, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, как на суде. — Пуля прошла в сантиметре от сердца. Задето легкое, большая кровопотеря. Мы его зашили, кровотечение остановили. Но...

— Что «но»? — я схватила его за халат, готовая трясти, выбивая правду.

— Организм истощен. Ближайшие сутки будут решающими. Если переживет ночь — значит, выкарабкается. Сейчас он в реанимации, на аппаратах. К нему нельзя.

Я выдохнула, чувствуя, как ноги подкашиваются. Жив. Шанс есть. «Если переживет ночь». Условный срок. Отсрочка исполнения приговора.

— Я буду ждать, — твердо сказала, глядя врачу в глаза. — Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, под дверью, пока он не откроет глаза. И если вы попытаетесь меня выгнать, я засужу эту больницу так, что вам придется продать почки, чтобы расплатиться.

Хирург слабо усмехнулся. Видимо, он привык к истерикам родственников, но моя юридическая угроза прозвучала, наверное, слишком нелепо от женщины, похожей на бомжа.

— Сидите, — махнул он рукой. — Стул вон там возьмите. Только не шумите.

Я сползла обратно на пол. Стул мне не требовался.

Я закрыла глаза и прижалась затылком к стене. Впереди предстояла самая длинная ночь в моей жизни.

Время в больничном коридоре текло не линейно, а вязкими, удушливыми рывками, напоминая загустевшую кровь. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в пожизненное заключение без права на досрочное освобождение.

Я потеряла счет времени. Превратилась в статичный объект интерьера, в грязное пятно на стерильном линолеуме, живой памятник собственной вине. Мои руки, покрытые бурой коркой, лежали на коленях, как чужеродные предметы — улики, которые я забыла спрятать.

В коридоре раздались шаги. Уверенные, цокающие, дорогие.

Я не подняла головы, даже когда перед моим носом остановились начищенные до зеркального блеска мужские туфли. Врачи здесь ходят тихо, на мягких подошвах, словно боятся разбудить смерть. Эти шаги принадлежали миру больших денег и больших проблем.

— Ирина Львовна? — голос я узнала.

Сергей Эдуардович, начальник юридического департамента Аксенова. Человек-функция, акула в костюме от Brioni.

Я подняла на него взгляд. Наверное, я выглядела жутко: растрепанная, с размазанной тушью и грязью на лице, в окровавленной одежде. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Профессионал. Он видел вещи и пострашнее, разгребая завалы за своим боссом.

— Полиция хочет взять показания, — сухо сообщил он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Следователь в холле. Рвёт и мечет.

— Я убила его... — прошептала, игнорируя информацию о полиции. — Я привела его туда. Это соучастие, Сергей Эдуардович. Статья 33. Пособничество.

— Прекратите истерику, коллега, — его тон стал жестче, отрезвляя, как пощечина. — Вы — потерпевшая. Виктор Андреевич действовал в рамках необходимой обороны, защищая вашу жизнь. Глинский открыл огонь первым, у нас есть записи с видеорегистраторов машин охраны. Юридически позиция безупречна. Мы уже оформили все необходимые ходатайства. Следователю вы скажете только то, что я вам сейчас продиктую. Ни слова больше. Вы в шоковом состоянии, помните смутно. Все остальное — наша работа.