Чтение онлайн

— Вообще-то другой у него и нет, — со смехом ответила Кайтлин. — Я страшная сплетница, но прачки-то понимают.

Майкл свел ее по ступеням от дамского шатра к танцевальной площадке.

— Это политика. Всегда есть какая-то подоплека, но нет, она по нему не сохнет.

— О, — отозвалась Кайтлин. — Какая жалость. Я влюблена и хочу, чтобы и все остальные влюбились.

Майкл сгреб ее в охапку и поднял, исполняя первую фигуру морейского рождественского танца. Она взвизгнула.

— Ты надорвешься — во мне сто пудов!

Он улыбнулся, поцеловал ее, а она повернулась и укатилась в танец.

Красный Рыцарь подошел к принцессе. Она стояла в кругу своей свиты рядом с леди Марией, и ее лицо обрамлял пурпурный шелковый капюшон с белой меховой оторочкой. Укороченная шубка, подбитая горностаевым мехом, прикрывала парчовое платье с золотой вышивкой.

Она казалась неописуемо прекрасной — бледная кожа, нежный румянец и искрящиеся глаза.

В свете факелов он остановился перед нею на свободном пятачке, лег и вытянулся во весь рост. Его одежда из красной оленьей кожи выглядела лужей крови, а в снегу он сразу замерз. Он задумался, не убьет ли она его, пока он лежит у ее ног, но за ним наблюдали двадцать тысяч человек, и было невозможно уклониться от выражения преданности.

Леди Мария возвысила голос:

— Принцесса империи предлагает вам подняться!

Принцесса подала ему знак, и он встал: сперва на оба колена, после чего поцеловал подол ее платья, а затем на одно — тут он поцеловал руку.

В снегу осталось три алых пятнышка.

Ее правая кисть была обнажена, и она крепко вцепилась в его руку. А потом наклонилась.

— Это была не я, — прошелестела она.

Его согрели эти слова. Она нравилась ему больше, чем он хотел, и было приятно, что ради него она соблюдает формальности, хоть он и не верил ей.

Он ответил таким же пожатием.

— Что — не вы, ваше величество? — спросил он.

В потаенной глубине сердца он боялся ее неприкрытой ненависти, пусть даже силился постичь ее умом.

Но простых ответов не было. Подошел Тоби и отряхнул его; ему дали горячего вина, которым он по возможности незаметно обменялся с Тоби. От него не отстанут и попытаются убить. Всеобщие танцы — идеальная обстановка для этого, и все же он обязан присутствовать.

Бинты пропитались кровью, и от нее стыла кожа.

Он пожалел, что рядом нет Тома Лаклана.

Зато был Гэвин, присутствие которого согрело, как жаркий костер. Еще раз поклонившись принцессе, Красный Рыцарь обратился к брату:

— Все ли на месте?

— Готовы, как были и будем всегда, — ответил Гэвин. — Мастер Мортирмир тоже начеку.

Красный Рыцарь воспринял уход Гармодия как удаление больного зуба. Он то и дело заглядывал в свой Дворец воспоминаний, ожидая вторжения. А где-то в числе последних приоритетов гуляла мысль о том, что если Гармодий овладел юным Мортирмиром, то следует принять какие-то меры.

Он отметил командный пункт: невидимое место, откуда руководили ночными действиями. Мортирмир чуть сутулился и цинично улыбался. Красный Рыцарь мгновенно его узнал.

«Я слишком слаб и рад избавиться от него почти любой ценой», — подумалось ему. Он снова покосился на молодого Мортирмира, стоявшего в обществе десятка студентов университета и Длинной Лапищи, у которого таился во тьме свой отряд и имелся особый приказ насчет мастера Мортирмира на случай, если дела примут скверный оборот.

Красный Рыцарь отошел от принцессы и отметил, что его люди расположились поодаль от ее свиты — зазор обозначился явственно. Сэр Алкей стоял между матерью и сэром Гэвином хрупким звеном в поврежденной цепи.

— Гэвин, пусть каждый из наших возьмет на себя по одному из ее людей и встанет поближе. Я серьезно, — сказал он. — У врага не должно зародиться ни тени подозрения. Пусть думают, что все пошло наперекосяк. Или еще лучше — что она от них отреклась.

Лицо Гэвина потемнело от гнева, но он кивнул в знак согласия и наградил леди Марию змеиной улыбкой. Перед тем как отойти от брата, он осведомился:

— Ты понимаешь, что все это кара за мою любовь к Харндонскому двору? Придворная жизнь мстит.

Красный Рыцарь пожал плечами.

— Доверься Алкею, — сказал он, отступил к своим людям и быстро зашагал к Мортирмиру, который стоял в снегу и раздавал кутилам кубки с горячим пряным вином.

На юном лице застыло ироничное выражение.

— Милорд? У вас идет кровь? — Он скорчил мину. — Сами знаете — солнцеворот. Никакая алхимия не действует, как положено.

Красный Рыцарь придвинулся:

— Это не по закону, Гармодий. А закон ты и сам знаешь.

— Я правила не нарушаю, я их гну. В руке у мастера Мортирмира выключатель. Он волен вышвырнуть меня, когда пожелает. У вас кровь. А ну-ка...

Он сотворил знак, произнес слово, и Красный Рыцарь почувствовал, как раны закрылись. В очередной раз.

Длинная Лапища перегнулся через костер.

— Распоряжения, милорд?

— Он там, — сказал Красный Рыцарь. — Будьте на высоте.

Рядом прокружились Майкл и Кайтлин. Красный Рыцарь отвесил поклон принцессе.

— Ваше высочество, уместно ли нам будет присоединиться к этим бражникам? И если да, то окажете ли вы честь мне, недостойному?

— Давайте танцевать, — кивнула она. — Ведь мы для этого и созданы?

Он взял ее за руку, и они удалились.

Морейцы обожествляли своих королевских особ, почти буквально считая их сонмом святых во главе с самим Господом Богом, и поначалу неохотно принимали руку принцессы, но страх разрушить огромный круг из десяти тысяч, а то и больше, пар, которые заняли всю окружность площади, победил благоговение, и после короткой перебранки граф Черноволосый завладел левой рукой принцессы и не отпускал ее, какие бы фигуры танца ни объявлялись.

Они кружились гораздо дольше альбанцев, а потом затянули гимн — полк монахов и полк монахинь выдвинулись из собора, и площадь окуталась запахом фимиама, когда сотня цензоров воскурила его и холодный воздух наполнился священным дымом. Первый гимн вознесся из пятнадцати тысяч глоток, и показалось, что даже древние статуи подали голос, стремясь восславить своего творца.

А затем танец возобновился. Шквал ветра залепил глаза снежной пудрой, и Красный Рыцарь рассмеялся, ибо это было прекрасно. Монахи и монахини запевали поочередно, обмениваясь песенными залпами. Два конных барабанщика отбивали ритм, а над монашьим многоголосьем вознесся женский голос, словно олицетворивший экстаз.