Редкий гость
Шрифт:
И уснул.
Глава 4
Огромный спортзал. Большие окна, лампы на высоком потолке. Белые стены, заставленные шведскими стенками, маты в углу, паркет на полу, расчерченный под баскетбольное поле. Откуда-то с потолка, со сложной системы с крюками и перекладинами, рядом с толстенным канатом свисала цепь с подвешенной на ней грушей. Боксёрский мешок, красный, килограммов на пятьдесят, слишком тяжёлый для маленького мальчика, стоящего перед ним. Лет семь или восемь, худенький мальчишка в шортиках и майке, кроссовках, с ёжиком светлых волос… На руках мальчика красовались боксёрские перчатки, во избежание травм одетые на белые бинты, хотя грушу скорее должен был лупить здоровенный детина в «горке» и берцах, лысый, с грубыми чертами лица, негромко втолковывавший пацану:
— Левой сильнее, я же говорил тебе, нет силы в ударе. С левой удар слабый, а правой бьёшь со всей дури, да ещё и корпусом проваливаешься.
— Да, Учитель, — кивал пацан.
Они все требовали, чтобы он звал их Учитель.
— А в целом неплохо, — сказал детина. — Сегодня новое задание.
Он снял портупею. Мальчишка стоял, глядя на широкий ремень. Жалели они его всё-таки, весь он был такой… домашний, что ли. Доверчивый, беззащитный. Невинный.
«Ничего, — подумал Учитель, — крысятки уже на подходе».
— Сейчас я буду тебя бить, — сказал он. — Я твой враг. Ты должен меня победить, несмотря ни на что. Каждый мой удар должен рождать в тебе только злость, и ты будешь бить, — детина кивнул на грушу, — бить снова и снова. Ты понял?
Мальчик кивнул.
— Начинай. Всё, что мы учили.
Перчатки ударили в грушу. Слабые шлепки — мешок едва покачнулся. Двоечка — отход, двоечка — уклон. Дыхание.
— Раз! — портупея хлестнула по животу. Мальчонка дёрнулся от боли. — Не останавливаться! Бей!
Град ударов. Закушенная губа.
— Дыши! Сильнее!
Двоечка — отход. Двоечка — уклон.
— Раз!!! — по спине. — Не останавливаться! Бей!
Двоечка — отход. Двоечка — уклон.
— Раз!!! — по лицу. — Не останавливаться! Бей! Убей!
Двоечка — отход. Двоечка — …
Град ударов.
— Раз!!! — по животу.
Град ударов. Слёзы, закушенная губа.
— Раз!!! — по спине.
Град ударов.
— Бей!!! Убей!!!
Мальчишка мутузил мешок, не разбирая дороги. Обхватил ручонками, ударил коленом, попытался укусить…
Детина оттащил мальчика в сторону.
— Ну, всё, хватит. Всё-всё, молодец, — руки мужчины обняли вздрагивающее тельце. — Молодец, хорошо бился.
Не перегнуть палку, не сломать — выковать бойца одними нагрузками и требованиями невозможно, невозможно только брать, ничего не давая взамен.
— Хорошо, иди на кухню, — сказал Учитель. — Там Майя пирог испекла.
— С сыром? — всхлипнув, спросил мальчишка.
— И с сыром, и с меренгами, — улыбнулся Учитель.
— А можно я тебя угощу? — спросил мальчик.
— Можно.
…Мальчик играл со щенком. Ему сказали, что сегодня его день рождения — хотя никто толком не знал, когда он там родился. Сказали, что на день рождения полагается дарить подарки и дали в руки пушистый комочек с коричневыми пятнами на белой шкурке и мокрым носом, трогательно вилявший хвостом и норовивший лизнуть мальчика в обе щёки. Щенок сделал лужу, и мальчик принялся искать тряпку убрать это безобразие, чтоб только взрослые не увидели, как набедокурил его новый друг. Потом они играли. Щенок вилял хвостом и тявкал, а мальчик скакал вокруг него, громко смеясь, отдавая тонким голосом команды, которые щенок не понимал. Потом мальчика позвали. Повариха испекла пирог с квошей, крупной иссиня-чёрной ягодой, росшей на болотах вокруг Москвы, Учитель взялся присматривать за его новым другом, пока мальчик лакомится, мальчик торопился, но пирог оказался очень вкусным, на кухне работал телевизор, и они с Майей смотрели мультик про Капитана Мстителя. В общем, мальчик задержался, а когда прибежал в спортзал, захватив кусочек пирога для своего питомца…
Неистовая любовь первых колонистов к своим детям дала странные всходы. Стремясь оградить ненаглядных деток от всех тягот и забот, Первые, суровые люди, привыкшие грудью встречать невзгоды, внезапно для себя вырастили поколение гедонистов, желавших беззаботной жизни, сибаритов, способных только безбедно жить на пособия от Федерального образования. «Хлеба и зрелищ!» — требовали они от ФО, не желая ни трудиться на благо общества, ни наделить собственных детей родительской любовью, даже в этом полагаясь на власти. Их дети вырастали… Собственно, они ещё не выросли. Не видевшие материнской любви, не ведавшие отцовского авторитета, сызмальства они приучались смотреть на мир волчьим взглядом и выживать, подобно крысам.
Крысятки.
Пятеро пацанов играли. В один прекрасный момент кто-то из них обнаружил, что этот меховой комочек прикольно визжит, если наступить ему на хвост… или на лапу… можно пнуть его, и он смешно покатится по паркету спортзала…
— Что вы делаете!.. — мальчик рванулся на выручку своему питомцу и попал в руки Учителя.
Один из крысяток, светленький крепыш в спортивном костюме и кроссовках, озорно оглянувшись, наступил щенку на мордочку. Щенок закричал. Ему было больно.
— Нет!.. — мальчик бился в руках детины.
Щенок затих. Маленькое тельце бессильно дёргалось под ударами и толчками, пацаны смеялись.
Учитель разжал объятия.
— Убей, — услышал мальчик.
…Потом много чего было. Стрельба и рукопашный бой, штурм объекта в безвоздушном пространстве и охранная деятельность, «Миф двадцатого века» и «Моя борьба», ранения и ушибы.
Но щенок был лишним. Щенка он им не простил.
* * *
Огромное зеркало в туалетной комнате аэровокзала города Москвы (Федеральное образование Холт) привычно отражало блестевшие хромом рукомойники, мрамор стен и пластик дверей кабинок. Непривычной, просто-таки вопиющей своей чужеродностью деталью среди прочего интерьера торчал небритый бледный и красноглазый субчик, пялившийся в зеркало так, будто полированное стекло провинилось в его, субчика, бледности и красноглазости.
Прошин наклонил голову. Вселенная отправилась в неспешную петлю Нестерова и Прошин поспешил выправить наклон — слишком резко, петля сменилась затяжным штопором, подняв мутную волну в желудке…
Вода. Чуть тёплая — а нужен лёд, остудить распалённые спиртом мозги…
Прошин надёргал бумажных полотенец, вытерся, и отошёл на пару шагов, разглядывая результат. Красные глаза останутся — факт. Щетина… ладно, потом. Одежда…
Иван, забывшись, наклонил голову: ого.
Нет, поверх всего куртка. Старая добрая «горка», зимний вариант с отороченным мехом капюшоном. Но дальше…
«Так, братишка, — авторитетно заявил Донни, — тебе хреново. Ну, выглядишь ты так, будто любимую кошку тебе отравили». — «Жабробрю… жабробря…» — попытался Прошин. — «Ну да. Поэтому — держи». — «Не-не-не… Не. Ну, я же не…» — «Держи».
Цветастая рубашка: стадо… стаю… ну, очень много хамелеонов накачали сначала психоделиками, а потом чем-то вроде виагры.
Ремень.
«Теперь ремень. Мужик без ремня… не мужик». — «У меня ремень». — «Ты мужик». — «А у меня подтяжки». — «Ну… ты тоже мужик». — «А у меня нет ремня». — «Блин. Ну, ты странный мужик». — «Дайте два». — «А чего он… такой…» — «А у нас на югах ящерица такая была… У-у-у… Ядовитая до…» — «Здесь женщины». — «Ой, простите». — «Бабу бы…» — «Короче, ядовитая, но кожа — во». — «А ящерица теперь где?» — «Так на ремни извели…»