Чтение онлайн

Сейчас, подойдя к нам, она расплылась в улыбке, выражавшей удовлетворение выполненной нами работой, и почему-то радостно сказала:

— Сегодня придет заведующий.

Перед обедом услышали стрельбу зениток. Все старались работать тихо, чтобы лучше слышна была эта музыка, а то украдкой каждый искал повод выскочить во двор, чтобы посмотреть на радующие зарницы в морозном небе. Где-то очень высоко рокотал наш самолет. За Днепром глухо ухало.

Слушая залпы зениток, один из рабочих не выдержал:

— Советскую авиацию редакция этого «Слова» давным-давно уже всю уничтожила. По каким же самолетам, интересно, они бьют?

Второй, налаживая что-то, молча засвистел.

Зенитки продолжали с короткими перерывами бабахать, а кто-то из наших тихо запел. Внезапно, видимо сама того не замечая, очевидно не ожидая от себя такой прыти, я подхватила мотив, и по коридору поплыла песня, льющаяся из груди, как крик души:

Орленок, орленок, взлети выше солнца,

Собою затми белый свет…

Кареглазый молодой рабочий, вчера успевший нам рассказать, как счастливо избежал лагеря, подхватил песню приятным, мягким тенорком:

и одновременно два голоса, мой и его, слились в один:

Плескала и журчала вода, тихо постукивали молотки, а в четырех стенах билась песня, сжимавшая сердце:

Несколько дней назад на базаре открыли две большие палатки. За цветной металлолом или изделия из цветных металлов в них платят натурой: хлебом, картошкой, горохом, крупой. Чем кто хочет, в зависимости от того, сколько какая вещь потянет по их ничтожно малым расценкам.

Незадолго до этого «Новое украинское слово» напечатало обращение «Ко всем украинцам», призывая всеми силами помочь «друзьям-освободителям» и как можно дружнее сдавать им все предметы из цветных металлов. Для того чтобы побыстрее выкачать цветной металлолом у голодающего населения, на прошлой неделе прекратили выдавать хлеб всем «не работающим» и всем «работающим на немецкое командование». Однако очередей на сдачу металла, на что так надеялись организаторы голода и смерти, нет; возле рундуков металлолома пусто; на буханки, которые выставлены в витрине соблазняют на преступление, прохожие не глядят, стараются проскочить мимо них как можно быстрее. Ведь цена каждой такой буханки — жизнь родного брата, мужа, сына или дочери там, где сейчас идет кровавая битва за твою свободу, за возвращение твоего правительства.

Столовую, которую мы отремонтировали, еще не открыли, и у меня теперь совсем другая работа. Соседей, которые, не подумав, для чего немцам понадобился металлолом, потащились с ним к рундукам, пришлось удерживать от этого соблазна.

Несколько дней незаметно крутились с Галиной Афанасьевной возле рундуков и радовались безделию продавца.

За буханку или две хлеба, за горсть гороха думали выманить у голодающего населения тазики, горелки, трубы, кружки. А как же! Так вам и понесли! Получайте, голубчики, переливайте на снаряды и пули, а затем обрушьте этот смертоносный груз на головы наших! Плакаты, призывавшие население помочь «друзьям» скорее одержать победу над нами, а также прейскуранты, в которых говорилось, за сколько килограммов металла дают то или иное количество хлеба или крупы, картошки или гороха, — на другой же день сорвали и продолжали срывать, как только они появлялись на стенах рундуков.

А во дворах нередко можно было слышать такие разговоры между соседями:

— Если есть что лишнее, спрячь и помалкивай. Это ведь на голову или в сердце твоего Петра!

— Что ты, ей-богу, за кого меня принимаешь? Просто интересно было посмотреть, что там дают…

Несколько женщин с нашей улицы, которые, не подумав, побежали к рундукам, сами же потом спохватились, и горьким стал для них этот кусок хлеба.

Куприяниха понесла обратно горох, причитая, что невестка, дескать, ошибочно обменяла единственный на все хозяйство тазик, без которого ей ну никак невозможно. Горох вернула и тазик забрала обратно.

Через три дня рундуки закрыли. Не успели еще о них забыть, как в «Слове» появилось новое обращение: отдать немецким «непобедимым вооруженным силам» свои полушубки и теплые мужские вещи! Вскоре призыв газеты сменил официальный приказ.

Сегодня, вернувшись из города, выслушала рассказ мамы о том, что уже приходила «комиссия», собирающая теплую одежду и полушубки для «сил».

— Что это за силы такие? Я так и оказала, что без дочерей ничего не знаю, а мужских меховых шуб у нас никогда и не было. Показала им белые брюки твоего Михаила, серый плащ Гриця. «Это не годится», — сказали и ушли. Ватные вещи взяли бы!

— Эти брюки и показывайте, — советую маме. — А теплое, окажите, мы уже обменяли.

«Непобедимые вооруженные» начали попрошайничать — отрадное явление, — смеемся между собой.

Когда вышла за водой, на улице возле колонки стояла группа женщин и тихо разговаривала о том же. Брать воду никто не торопился. Услышала:

— Пускай ходят. Долго ходить не будут, где их там, эти кожухи, брать?

— Эстап после них не явился бы…

— К чему прямо отказывать? Можно и по-хорошему: теплое, мол, на обмен ушло, а в мехах давно уже не ходим, носили одни лишь велюры да драпы, но и те уже молью изъедены…

— Им, видите ли, холод досаждает, а нашим пленным на этих (морозах жарко.

— Оно-то конечно, мало кто пожалеет рубашку для «освободителей», но… только смертную.

Увидев меня, женщины задержались возле колонки, а когда у своей калитки сказала обычное «до свиданья», кто-то из них вспомнил:

— А как же с детскими пряниками на патоке?

Снова все сгрудились вокруг меня, и я рассказала, чем закончилось это добродетельное намерение отдела просвещения: в списках оказалось 750 детишек, а муки хватило лишь на 1600 пряничков. Разносить по два малюсеньких коржика было как-то неудобно, а хотя бы три — не получалось. Пока дожидались поступления еще какой-либо помощи со стороны Красного Креста, начальство управы растащило и это.

Второй уже день, как я освободилась от работы в школе.

Так поступило большинство учителей. Благодаря своему преклонному возрасту Анастасия Михайловна застрахована от каких бы то ни было трудовых мобилизаций, тем не менее она осталась, чтобы формально отбывать там повинность. В действительности же предполагается, что она будет «организующим началом», — когда появится возможность вырвать что-либо для коллектива. Директор назначил меня в качестве ее помощницы, и мы забегаем друг к другу, как только возникает малейшая надежда на то, что удастся что-нибудь раздобыть.

Учителям, как и всем неработающим, норму хлеба убавили, и для большего удобства наряд оформляют один раз в две недели «сразу» на… 1200 граммов. Преследуя те же «удобства», наряды выдает сам штадткомендант (городской управе уже не доверяют), и опять же для большего «удобства» школы и гимназии целого района объединяют в одном наряде.

Ничтожные крохи хлеба, но сколько унижений и переживаний надо испытать, чтобы получить на них разрешение из рук немецкого начальника. Вчера, оформляя наряд на хлеб для учителей нашего района, немало находилась, насмотрелась, переживала…