Чтение онлайн

Чего стоят эти минуты горечи, когда чувствуешь себя на положении пленной нищенки, когда самодовольный, красномордый и спесивый палач с брезгливой миной подписывает тебе наряд и пренебрежительным жестом швыряет кусок хлеба на две недели, милостиво разрешая пока что дышать на своей родной, богатой земле!

В прошлый раз мне посчастливилось не лицезреть герра Кляйна. Переводчица, осмотрев меня с ног до головы, не пропустила к нему в кабинет:

— Учительница? Немедленно смените выражение лица!

И сама отнесла наряд на подпись.

От души поблагодарила ее, не знаю только, догадалась ли она, за что именно я ее благодарила.

Не так-то легко добраться до дверей кабинета немецкого хозяина города. С самого утра около подъезда большого красивого здания одного из наших научно-исследовательских институтов на Печерске уже толпится большая очередь; в вестибюле, куда с трудом попадаешь, полицаи делят толпу на две части: справа — все подневольные, «чернь», рабы, а слева — рейхсдейче, фольксдейче и прочие мерзодейче. Попробуй-ка один, без переводчицы, направиться в необходимый тебе кабинет! Тебя тут же остановят несколько полицейских, охраняющих второй этаж учреждения, предназначенный исключительно для «рейхс» и «дейч». Вздумай очередь волноваться-и полицейские, охраняющие широкие проходы, по которым снуют «немецкие служащие» и просто немцы по своим делам с этажа на этаж, начнут беспощадно толкать в спины и изгонять из коридора нарушителей тишины или выступивших из шеренги в свободный проход. Свой же, мерзавец и предатель, сам пребывающий на положении раба… вытолкнет тебя и на твоем же языке еще свиньей обзовет.

Горше полыни этот малюсенький, весящий 1200 граммов хлебец «кирпичом», выдаваемый «работающему» на две недели.

Бывать на Печерске особенно неприятно. На каждом шагу здесь попадаются немцы, немецкие автомобили; наиболее роскошные дома забиты и загажены оккупантами. Красивейший уголок Киева осквернен.

Проношусь как можно скорее по красивым улицам этого живописнейшего уголка города; руины сейчас занесены снегом, оттого улицы кажутся чистыми, родными, а глаз радует и успокаивает чудесный вид на скованный льдом и сонный Днепр, наш, вольный Днепр, какого не пленить никакими силами, из которого все же напьются наши солдаты, зачерпывая воду касками, как некогда черпали воины Руси воду на великом Дону. Вопрос только во времени. Сколько же еще ждать?

Возвращаясь после всех мытарств и «хождений по мукам» домой, я всегда — бросаю вопрошающий взгляд на величавую реку, вижу в ней надежду, ибо от нее, с противоположного ее берега, когда-нибудь придет еще радость…

Уже пятый день работаем в столовой при управе. Пан Щербань, заведующий столовой, которую мы убирали, обменял нас на тех, которые ему больше подходят, а нам вделал услугу: в этой столовой, по сравнению с рыночной, теплее и уютнее.

Татьяна Афанасьевна Любашенко и Галина Афанасьевна Орловская (это не сестры) за два дня успели в совершенстве овладеть новой профессией, а меня кухарка держит у себя на подсобной работе, пока не научусь как следует держать и носить подносы с тарелками.

Завидую спокойной выдержке своих коллег, которые сразу же заслужили благосклонное внимание кухарки своим почтенным внешним видом, едва только взяли в руки эти злосчастные подносы…

А что я буду делать со своей привычной походкой? Как я донесу этот деревянный поднос, на котором тарелки с жидкостью стоят в два этажа? Как с моими всегда размашистыми движениями буду подавать, когда все у меня «горит в руках»?

Мне предложено присматриваться к работе официантки, которую должна сменить, а пока что выполнять всю черную работу на кухне.

Присматриваюсь и, увы, убеждаюсь в том, что путной официантки из меня никогда не выйдет, чувствую, что начинаю ненавидеть и поднос, и тарелки, и разлитую в них баланду. Уверена, что этот мой «жизненный путь» закончится здесь очень скоро кучей черепков и лужами супа в коридоре, и «молю небо», чтобы я возможно дольше продержалась в помощниках у кухарки.

Чем ближе мой первый дебют официантки, тем прочнее уверенность, что полетят у меня тарелки, что задрожат руки с подносом, что работа эта мне не по сердцу, и сперва со дна души всплывает какая-то муть, а затем возникает и протест, желание бежать отсюда, пока еще окончательно не оформилась.

Но как раз отсюда бежать не стоит: все трое мы интуитивно чувствуем, что именно здесь позднее можно будет выполнять другую, куда более интересную работу, чем подача чечевичной похлебки, работу, нужную нашим людям, содержание и формы которой подскажет сама жизнь и обстановка.

Зинаида Афанасьевна, сестра Татьяны, которую попросту зову Зиной, так как она немного моложе меня, устроилась на работу секретаря в так называемом отделе охраны здоровья. Начальник этого отдела удостоил се своим вниманием за большую скромность и красивый почерк.

Кроме Зины, как успела узнать, здесь работает немало учителей, и пану Терпило разъединить нас вызывая к себе поодиночке, не удастся, а спрашивать его, в какой нам союз вступить сейчас, мы не будем.

Сегодня по окончании работы в столовой Галина Афанасьевна, передавая свой опыт нескольких дней работы, обучала меня ходить спокойно и медленно по темному коридорчику, крепко держать в руках поднос.

Мы налили в тарелки воды… и до слез посмеялись вдвоем. А полы я после этого снова вытерла, и коллега искренне сказала, что я вовсе не безнадежная, что завтра она «займется мною более серьезно».

Вчера после раздачи того, что здесь именуется обедом, отпросилась у кухарки в городскую управу: не дает покоя желание вырвать наряд на картошку в какой-нибудь близкий район. Галина Афанасьевна обещала кухарке помыть за меня полы и почистить котлы, та охотно меня отпустила.

Варченко обрадовался моему появлению и сказал, что помнит о своем обещании, что второй наряд выдаст при первой же возможности, но что надо почаще наведываться, хотя бы к концу рабочего дня.

В трамвае встретила нескольких учеников. Рассказывали о Пуще, о своей тоске по школе, о новостях… Больше всего было горя. Узнала, что отца Веры Кочубей расстреляли, мать Дмитрия Шейнина близка к безумию — Дмитрий, ученик 7-го класса, зарезан в лесу, сестру Зои Залевской повесили по подозрению в «злостном саботаже», Вера Мазниченко погибла во время разрыва бомбы, две восьмиклассницы умерли от туберкулеза…

Наслушалась бы еще, если бы расстояние было длиннее, если бы не было так тяжело слушать. Вдруг обнаружила, что громкий и неосторожный разговор детей привлек внимание какого-то хлюста. Незаметно перевела беседу на другое и сошла с ними на две остановки раньше. Дети охотно прошлись со мной по снежку и морозцу и в числе всего прочего радостно сообщили:

— А к нам, в Пущу, в госпиталь, с фронта поступает много обмороженных и раненых немцев. Непрерывно их везут и везут…

Как бы в подтверждение того, что гитлеровцы крепко зябнут даже на киевских улицах, мы увидели целую группу солдат, которые оттирали друг другу снегом уши и носы. Дети, переглянувшись со мной, чуть ли не зафыркали со смеху, едва удержала их взглядом от этого легкомыслия.

Навстречу нам часто попадались немецкие солдаты, жалкие и смешные: в платках с наушниками сверху, в неуклюжих, с чужого плеча полушубках, в валенках с чужой ноги; посиневшие, с сосульками на кончиках носов, со слезящимися от мороза и ветра глазами. Обогревая руки дыханием, стуча одной ногой о другую, они производили жалкое впечатление, и этот жалкий вид врага радовал. Если здесь они такие, каковы же они там, на фронте?..

Подгоняемые морозом, мы шли бодрым шагом и вспоминали школу. Дети шепотом рассказывали о самой интересной новости, которую они услышали. От Ленинграда немцев отогнали на много километров, а на остальных фронтах, особенно на Волге, они гибнут несметно. Об этом потихонечку говорят между собою сами же немецкие солдаты. Мать Нади работает в госпитале и все знает. А неделю тому назад ребята нашли в лесу несколько наших листовок.