Чтение онлайн

Каштанка, жму твою лапу!

Вспомнились дети: сегодня они не одолели свои порции и, удивленные, смеялись.

Наталка и Маруся спят как убитые. Уснет теперь спокойно и мама: все дома, все, как говорится, в сборе, а завтра ей не нужно искать спасительных картофелин. Она сонно ворчит, чтобы и я легла, а мне хочется утомить себя, чтобы меня не терзали тяжкие думы.

Даст ли мне сегодня спокойно заснуть «Запись о смерти №…»?

Вчера подкинули в управу мальчика, завернутого в какие-то лохмотья. Ребенку месяцев восемь. Вспоминаю его худое и сильно изголодавшееся личико, большие голубые глазенки, русую головку и пятнышко зеленки на лобике.

Плакал, бедняжка, видимо по матери, очень горько плакал! Этот плач оторвал меня от стола. Александр Михайлович, заметив, как я ерзаю на стуле, разрешил мне пойти посмотреть.

Когда взяла ребенка на руки, он замолчал и доверчиво вытаращил на меня мокрые от слез глазенки. Прижала к груди — улыбнулся и показал два нижних зубика. Кто-то из присутствующих в коридоре (ребенок лежал под дверью комнаты инспекторов пропаганды и просвещения) подтрунил надо мной:

— Ой, не вы ли его мать, что-то уж больно он льнет к вам?

А мальчик действительно не хотел ни к кому уходить от меня. Подбросила его на руках: «Гоп-гоп» — засмеялся, запела ему «Котика» — сомкнул глазки и задремал. Мне пришла в голову мысль забрать его. Но у нас ведь уже трое. Что скажет мама, Михайло? Маринка со дня рождения и без того почти моя. От колебаний меня избавил Александр Михайлович, который пришел позвать меня, так как я задержалась. Мальчика техничка собиралась отнести в город, в дом подкидышей. Председатель распорядился зарегистрировать его. Записала в метрике: «Найденый Иван Павлович».

Ивасика Найденого увидела еще раз, когда техничка зашла с ним к нам в бюро за документом. На прощание украдкой от Александра Михайловича поцеловала его в щечку.

Неужели у меня никогда не будет сына?

Образ живого Ивасика вытеснил в тот день мертвых детишек, которые весь день толкались в дверь нашего бюро. Зарегистрировала их шестерых. У всех одна причина преждевременной смерти: слабость при рождении или общее истощение после рождения, читай — голод, отсутствие молока у матери.

Рождений вчера было два. У всех зарегистрированных детей, живых и мертвых, не было отца. Отец? «Убит на войне», «Кто его знает где», «Погиб в плену».

Чтобы прогнать видение записи про смерть, вспоминаю глаза и личико Ивасика с пятнышком зеленки на лобике, когда подбрасывала его на руках и напевала ему «Котика»…

Александр Корнеевич успел выхватить картошку!

Мама сидит сейчас в маленькой комнатушке и, перебирая полученный мною пай, ласково что-то бормочет, не варя собственным своим глазам, своему счастью.

Счастлив картофельным счастьем весь коллектив учителей, вся наша семья, а вторник прошлой недели я запомню на всю жизнь.

Утром этого дня, выписывая дубликаты «Записей о смерти №…», горько мучилась раскаяньем: зачем снова выбросила деньги на второй наряд, уверена, что и он лопнул.

Оплату этого наряда произвела по собственной инициативе. Советоваться с товарищами, которые уже разошлись по разным работам, не было времени, необходимо было действовать решительно и немедленно; часть коллективных денег еще осталась у меня от нереализованного наряда на дрова, часть мы с Анастасией Михайловной доложили из своих, и наряд в 2400 рублей был оплачен.

Чувство ответственности за напрасно выброшенные деньги мучило меня, хотелось завыть над дубликатами, которые пишу, пользуясь тем, что смерть не дергает нашу дверь, и тут неожиданно влетела ко мне в «мертвецкую» радостно возбужденная Варвара Ивановна, зачисленная, как и Александр Корнеевич, в коллектив так называемой школы № 29 (до войны наша школа № 16), и, наклонившись, прошептала:

— Дудченко приехал, успел добрать нашу, привез и вашу картошку!

Шепот ее услышал Александр Михайлович и радостно поднялся из-за стола: это имело и к нему отношение, так как за разрешение бегать по этим делам я включила его в список, место нашлось, кое-кто выбрался в село до конца войны.

Не успев даже спросить разрешения, побежала с ней, оставив все как было на столе.

Александр Корнеевич с колонной подвод и возниц ждал меня у нашего двора. Посоветовавшись с ним, решили разгрузить картошку у нас, в пустой Марусиной квартире, где мама сейчас же затопила печь, а я немедленно вызвала Анастасию Михайловну с завхозом школы и передала ему ключ. В помощники завхоз выбрал себе маму, я вдвоем они поехали с санками раздобывать весы, а я снова пошла в загс.

Невзирая на горячку (получали и везли картошку ночью, Александр Корнеевич должен был еще подбросить возчикам магарыч и спешил), картошка была привезена действительно по-хозяйски: мешки полненькие, аккуратно укутанные сеном, сложены как полагается, что не укрылось от маминого глаза. На мамино «молодец» он скромно ответил, улыбаясь:

— Ведь там все свои люди.

Два дня завхоз с матерью трудились в поте лица. Насыпали, взвешивали, грузили учителям на саночки. Кое-кто из моих товарищей уже так отощал, что не в состоянии был передвинуть мешок, а кое-кто на радостях опустил руки и тоже ничего не способен был делать.

Несколько дней тому назад, потеряв надежду получить картошку по наряду, снарядили Наталку в «обмен»: времени у нее хоть отбавляй, она безработная, так как сапожная мастерская целиком перешла в ведение немцев и там остались одни лишь специалисты. На должность кладовщика сестра не согласилась идти: расстрел здесь вполне реальная возможность, достаточно того, чтобы исчезло что-нибудь из кладовой.

Пока что станет бродить по селам в поисках продуктов на обмен, а там видно будет, что ей дальше делать. Два дня тому назад привезла мешок картошки, две связки лука, буханку хлеба, кислую в качанах капусту, но напугала нас до смерти: дотащив до калитки санки, упала поверх узлов да так застонала и зарыдала, что мы, кинувшись к ней, обомлели. Рыдала она по бутылке молока, разбитой тогда, когда немецкий офицер, которому не ответила на заигрывания, «в шутку» задел легковой машиной санки, и санки ударили ее сзади.

Еле успокоили бедняжку.

…Вот уже два дня, как Наталка спит спокойно, не стонет. Хоть бы на этом закончилась печальная история.

После выздоровления, пока стоит санная дорога, Наталка вновь собирается в Демидов, а оттуда с дядюшкой Опанасом в Литвиновку, где каждое воскресенье ярмарка, а кое-что можно купить даже за деньги.

Мама мечтает о говяжьем жире.

Наталка и мама, тихо побеседовав, заснули, только я «точно окаянная». Воспоминания и думы обступили меня со всех сторон. Теперь — прощай ночь!