Грустный армянский кузнечик в веках,Он отскакал прихотливыя летаСамой прозрачной стезёю, и где-тоВсхлипнуло эхо в столичных дворах.Всхлипнула эхом в арбатских дворахСиняя скрипка гусарских печалей.Новость в Париже надысь отмечалиВ стенах, видавших шаляпинский прах.В церкви, отпевшей шаляпинский прах,В избранной пастве почти не крестились,Некто резинку жевал, и косилисьТе, кто в казённых потел пиджаках.Сразу в казённых смекнут пиджаках —Будь ты Цветаева, будь ты Иванов.В ус усмехнулся из Божьих бурьяновГрустный грузинский кузнечик в веках.
14. VI.1997. Самолёт Париж-СПб.
«За опытом бесценного забвенья…»
За опытом бесценного забвеньядрузья уходят в письма, в браки,в зелье, в альбомный глянец чад,в отчаянье и хладнодушье, в недугии везенья, в могилы и в себя —из памяти и взора, от оклика и плечупавших.По вечно непросохшиммостовым, вдоль ртутных рекнедвижного заката они отходятв зимы… И от холмов нахохленногопарка уже ведёт их следхрустящий в кристальнейшуюбухту блудных душ.
2. IX.1997. СПб.
Павловск
Вновь набухла над Славянкой Урнагрубой павловой судьбы, вновьна бархатной тропе талягушка подмигнула и —в плюмажи папоротниковросных отпружинила в ужасеБожьем.С Места Никипривечай, вертоград приснолюбимый,незабвенные уста, неприступныепорывы.Забран вход решёткойшаткой в Храм той клятвыпредалтарной, где в гранитах тишинычеловеческая крошка всёпоблёскивает мгле.И как будтонавека небеса твои лепные вкоськропят на Колонну конца недопитогосвета, и слепо Мусагет, струясьвсей бронзой тоги, целует взором —долгим, как незнанье, —текучий профиль прошлых облаков.
22. VIII.1998. Павловск
Памяти Н.Я. Рыковой
В мятных ветрах отбывающей юности, каки потом – в оскоминные годы, была в судьбевысокая, с совиным голосом и мигающимоком рептилии седая Януарьевна, блаженноспавшая под ранних опусов прыщавоебубненье и воскресавшая при виде ню Боннара.Любила сладкое винцо и сулугуни, фарфор,янтарь, июль по-коктебельски и говорила«вы» приблудной одноглазой суке, считаяейный профиль ренессансным. Всё зная ине веря ни во что, она жила с сафическоюстрастью язычницы – без лишней нежностик безжалостной России и с тихой слабостьюк себе: «Я бы хотела умереть, но не хотела б…умирать». Как водится на крохотной Земле,она была бессмертной, хоть верила, что этовсё исполнила по собственной заявке, и,верно б, вторила за Дюбари на шатком эшафоте:«Минутку, ещё минутку, господин палач!»
1. II.1999. Париж
Возвращение
А ты уже совсем не мой, мойград упругого блаженства, ислепо статуи твои надубывающей Невой глазеютна гробницу вздохов —пустую, как пустырь мечты,где лунный воет волком ветер,где набухает, недоохави наливаясь прошлым солнцем,нагое облако любви.
24. VI.1999. СПб.
На смерть А. Собчака
На смерть, на жизнь – внезапныстрочки и непоправимы, как жизньи смерть для океана неизменномёртвых и острова негаданно живых.Глава «А.А.» сегодня дописалась ив оглавление легла: фуршеты, оперыи ладан панихидный, да на парижскойплощади Согласья спор об останкахбедного царя…От эха преисподней такгулки коридоры власти, и ненавистьстоличного жлобья в них шаркает,скользя казённым лаком…Великий князь,владыка Иоанн, Л.Б. в печали отвлечённойи Город в толстых стёклах лимузинапод вой положенных сирен: слова и лица,тосты и деянья, поступки и слова, изапах душ за тенью взглядов, – и рекибурной полулжи впадают в море чистойполуправды.А в полной книжке записной,напротив мэрских факсов, ещё помечено: