Из всего, о чём томились, не набрать нагрошик.Что своим однажды звали, позабылипомнить.А кого не долюбили – зряшнаязабота.Стелет скатертью дорога – позабудь,как звали.Ветер крючит частый дождик, ни костра, никрова,ни пригорка, ни колодца, ни с укоромвзора.Лишь о том мы не спросили, что забытьуспели.Солнце сгинуло за морем, где не насзаденет.
16. X.1983. Нов. Гавань
Утром рухнуло старое дерево
Утром рухнуло старое деревопод окном. Я не мог не заметить.И смотря на его мельтешащие листья,вспомнил, как волосы трепал однажды ветерна темени покойного соседа, и понял,что неживое мотало ветвямидерево все эти летние луныи неживое – все солнцазимние.
24. X.1983. Нов. Гавань
Итальянское лето
Рим
I
Мне нечего сказать тебе о Риме, о том,что кошки утаили, достойно пяля снизувверх и янтари и хризолиты, не веря в нашискользкие личины, бродя по мрамору итравертину, несытыми хозяевами были. Мненечего сказать тебе о Риме, о плотисахарной колонн и полых взорах статуй,которые, верь, в оный день не преминутнам гаркнуть резкости в захламленное ухо нагуттаперчевой латыни, притопнувсокрушительной стопой. Мне нечего сказатьтебе о Риме, пока не проросли на Авентинемои следы наивною травой, пока из Тибрашвейцарский пёс не выволок брезгливоза шиворот самоубийцу кроткого, показамшелы выи ватиканских пальм. Мне нечегосказать тебе о Риме: там без меня ужеснуют в обнимку с мёртвыми живые и тянутпенку капуччино, зеницу ока пряча от греха,чтоб Божий день насквозь не видеть.
II
Круглый срез ночного моря.Отражая спиною осенний закат,засыпает в садке пучеглазая рыба,слыша, как мается ветер над пирсом, топродвигая набухшие тучи, тонагоняя ухабные волны.Так иведётся: что очевидно, тобезусловно. Не о чем думать,чёртова кукла.
Флоренция
I
Сквозь сеть напечатленных взглядов —с бурого купола хрупкой громадыСанта-Мария дель Фьоре —уронил я утром сердцев этот сентябрьский солнечный город(в глухонемую охру и неподкупнуюпросинь), —не вздохнуво Риме и о мире,позабыв исконные заветыперелётных стай.
II
Под набережной Арно – толкотня полу —пудовых крыс. Из мраморапилюли заказав,замкнулись Медичи в привольных саркофагахдо дня сулёного.А в Академии как в будни, таки в воскресенье, держа пращуперстами игреца,гримасой умысла Давид стращаетнесостоявшиеся души.
Венеция
I
Когда из лакового гроба неуправляемой гондолытебе (и никомудругому)на всякий случай подмигнёт ДжованниДжакомоКазанова и скроется под маской птиценосой,когда оближет мёртвая водапо ступеням покинутых палаццомокриц и пряди тины,когда заплатишь бережной тоской за праздноемуранское стекло,когда из-за углаи запьяццеттой, сквозь гвалт и крылья глупых голубей,тебе – за весь невзрачный век – воздастсяослепляющей лагуной – тогда,тогда,тогда непрошеный обряд венециации свершится наднестоящим тобой.
II
За кайму цветов стеклянных боязливою ногоюступим сквозь живую водузеркала (теперь взаправдувсякий шаг),чтоб следить небезразлично, какот лестницы Гигантов под аркаду пролетают черно —белые баутты, словно бабочки ночные, сунувветреное сердце, ключик и стилет трёхгранныйв леопардовые муфты.Пьяцца бархатом накрыта, шёлк багровый нагондолах, на закате расплескались рекирадужной парчи. Симпленяли не напрасно полунабожные дожи,приживальщики, поэты, банкомёты и актрисы,скарамуши, арлекины, шарлатаны и, конечноже, досужие зеваки – словом, тевенецианцы: нетверней краплёной карты и надёжней прежнейсмерти, нет честней атласной маски иживей воды зелёной, омывающейпороги,уводящие нестрогих сквозьнесомкнутые волны – за каймуцветов стеклянных.
Октябрь 1983. Нов. Гавань
«Мне снились стены городов, морей…»
Мне снились стены городов, морейнакат и в небе – горы, пиниии башни, чужих могилнеспешный шепоток, чужихцерквей нестрашные громады,и мнились всуе голоса, и волосытекли меж пальцев, а за спиноюкрались дни – заведомые тати – иотставали за углом, чтоб чванитьсясноровкой. И вотпривиделась мнемама. Чуть свет она подходитк полкеи мне глядит в бумажныеглаза,и вот теперь почти не верит, чтоэто я, когда по лестнице взбегают илишуршат половиком, когдабез стукапотянут ручкудверина себя.
X.1983. Нов. Гавань
К похождениям г-на Чичикова
Уступите мне мёртвые душиза двугривенный или полтину. Да на чтовам такая обуза? Выпослушайте, если бездушны – таклишь хлеба, а водки не надо. Уступитеусопшие души. Не полушкусулю – соглашайтесь. Позарез мненабрать бы хоть дюжину, хоть пятокили сколько прикажете.Я поитьземляничной росой, одеватьв заграничное кружево буду их, а не то —в креп-жоржет, по утрам услаждать ихвесёлостью речии гулять уводить поштучновсякий вечер в сплошной и неблизкий,старомодный нешуточный лес. Так уж,право, никто не осудит. Мне не сбитькапитала иного. Уступитемне ваши почившие душии недужныетоже.
22. XI.1983. Нов. Гавань
«Словом, если удавалось – то…»
Словом, если удавалось – толишь ветреностьи верность. На ледовой перепонкегладью вышиты морщинки.Что же выглядит свежее беглойновости о смерти? Ах,не в пору пообвыклись мыс трусцою несуразной.То пельмени с сердцемв комендантском доме, томозги с горошкомел в первопрестольной. Словом,был неправильным настолько,насколько чудилось мневерным.
29. III.1984. Нов. Гавань
Две темы для финала
Как леди Каролина Лэм,за полночь в фосфорной ротондеупасть. Ампирный поясокпод грудью и имя пенкою из устзакушенных – чтоб распоролись облака,чтоб съёжились. Курчавый лорд, каккосит ваша несусветностьи хромота.Как опаршивевший поэт – своих,чужих предать и спутать. «Мосьё, я под —пишу стихи за франк, за пару вашихвшивых слов, я за…» Закрылась дверь. Ис койки диктовать с оглядкой о чёте —нечете, о Пушкине чуток, и с темнебрежно переплыть границу без страны ибез охраны.
18. V.1984. Париж
«Всё это, слушай, вышло попыткой…»
Всё это, слушай, вышло попыткойникогда не скажу чего —может, пыткой плюшевых страшилищ,может, молотьбой папье-маше.И когда б не вычурные раны,не труха бескровная из швов, мы бы,стеклоокая, игралидо сих пор, насупившись, с тобойв липовые кубики блаженства —у окна, в котором не скажуникогда какие облаказацветали на ущербном солнце.