– Было столько стиховк Лисавете, подкопытного грома игрязи, соколов да собак, и светилотемнилось – дабы сгинул генера —лиссимус, а Ивану – АндрейПервозванный: чтоб забыл двух невестнареченных и разлил своеручно позалам гулкий мороквиолончельный.Выплывай же вперёдсапогами, отрок, в утро непрошеннойсвадьбы – эхом хладной водыиорданной. Не труди накалённоетело. Разужасней явлюсь як Анне. А Иван отпадетбезглавым. Прикажи: ЗАПРЯГАЙТЕСА-А-НИ! Я ПОЕДУК СЕСТРЕНАТАЛЬЕ…
1730. Москва / 18.IV.1980
На смерть Александры Феодоровны
Я одинок в углу стою.Как жизнью полон я тобою.И жертву тайную моюЯ приношу тебе душою.В. Жуковский
1. Фрейлины
Тогда разинул уста и веки кто-кто из маленьких великихкнязей: от свечки его склонённой возвилось змеемлазурным пламя и поскользило мечась к короне,зависшей в сводах над катафалком, чешуи пеплав пути ссыпая – вниз, где запнулась уж панихидаи ГРОБ НЕСИТЕ! – уж голос царский.Но в грузных символахтеряясь, все послабело и дымом сникло… Переглянулись,перекрестившись.А в головах неслышащей царицытри фрейлины пребыли недвижимы (не так себя до насваяли), не поведя гравюрной бровью – за маями,летучими снегами и родами, и за концами, небывшим заи незабытым, за клавикордами, дуэлями, скамьями иротондами, альбомными стихами, гитарами, качелями,парадами, за снами, за ней, с замкнутыми очами. И всепри этом помянули, что и Адини погасла в Царском;как колесомв гробу стояла грудь Николая, а сам был чёрным(как жизнь томуназад, в Берлине, он Лаллу Рук вёл в паре юной,чтоб мистик спелполувлюблённый нам гений чистой красоты),и злая ночь: она,во мраморе, одна всплывала за волнами громаднымипожара, что над Невою ледяной гуляли в Зимнем… Гулялив Зимнем! И в той несбыточной кадриликак прокатили по залам жарким – кружащей цепью.За Государем. Как пролетали – рука в руке. В неизгладимой.И за лицом как отвернулось необратимое лицо.
1865. СПб. / 21.IX.1980
2. Собор
Мимо стен страшащей толщи, окон в нишах,часовых, ветра голоса и хлёстаиз проулков черноты, перемахивая лужис исковерканной листвою, паж в лосинах —след мипарти – на полночный пост к царицепробирается в собор. За плечом оставил ветер,забежав в глухую арку. Холод плит сукно проходит.Обернулся. Глазом сизым газ мигнул из фонаря.Шорох будто? Может, листья… Приближаются шаги.Ну же, чёртова перчатка!.. Прости, Господи. Пора.Свечи щёлкают нестройно. Как мышей сухиекрылья, за колоннами знамёна. По надгробиям —кресты. Лоб далёкий над парчою. Наплывают наступени фрейлин шлейфы и вуали. Статуарнымипажами, горностаями, гербами слышит дымныйкатафалк, как куранты запевают, чтобы Богцарей хранил. Тучи тяжко откатили. Седв ноябрьской луне, накренился плоский ангелна верху гранёной мачты и – повлёк,не тронув ивы, в пропасть скользкуюзалива по Неве ладью Трезини,забирая ветер чёрный в озолоченные крылья.
1865. СПб. / 21.VIII.1980
Предбальный сон, или Письмо о причёскЕ
И вот, ма шер, когда по волосам помадой прошёлся бесв последний, значит, раз, уж было за полночь тогдаи мон амур давно свистел за стенкою в постеле.Тогда, кушонами с боков уткнувшись, сталая в креслах дожидаться, чтоб светало. А девкилегонько пели мне, блюдя за наклоненьем головыи за сползанием хфигуры, которую, скажу, трудоввеликих стоило иметь в пепрен… в перпенхуляре.И тут, шери, увидела я, матушка, себяи князь Андрей Иваныча – живьём и в крупной зале!..А роговая музыка гудит! И ленты, ленты по моим плечам,шнуры косицами, цветущия хирлянды. На подбородкемушка, значит, выражает: «люблю, да не сыщу»,а на виске – про томну страсть другая. Дальше больше.Так прямо надо лбом – долины меж холмов и тамовечки милыя и с пастушками рделыя пастушкирасселись в розовых кустах. Натуры вид вершитспешащий ключ. А птички, мошки, бабочки гурьбойкак раз там носятся. Зело отрадная картина!Над ней – причудливыя горы, где зрелый муж, в браделопатой,в затворе дни влачит, пия там козье млеко, пиша другуюсветуЭлоизу. Иной удел у гражданина, жадна в пользуОтечеству свой принести живот. К тому баталиянаведена там кораблей, палящих, мон ами, во смрадеи жупле немилосердно там друг в дружку. И себепредставь обратно наш штандарт на дыбом вставшихбуклях!А дале виделось мне так:когда вошла-то я, на самом на моём верху (надумалкауфёришка) забрызгали хфонтаны. На Государыни жемилостивывзоры поднялся с громом в небо хфейерверкер имногая пальба окрест, ма бель, открылась.Но там уж всё для глаз моих подёрнулосьвоенным дымом, искрами и лёгким прахом.Как раз очнулась тут и чую, батюшки, что мухиобсели мне лицо! Все девки спят как мёртвыя.Святой Гeoprий! А встать – не встать, прикована как будтоя новой Андромахою к скале. Насилу уждотыкалась ногой до девкиной-то морды. Потом я поняла:халуй треклятый тот мне улеем душистымпредставил голову и с цельным роем пчёлок,трясущихся на вроде как пружинках и крючках. На горедумочка ушла из-под лица, а мёд как раз полился…А впрочем будь здорова, мать. Твою яласку чую. А объявлюсь, как сделаюсь здорова.
1770-е. СПб. / 3.VIII.1981
Москва того года
1
Люди стали помирать. И пошлатакая ересь: Богородицы икона, наворотах в Белый город из Варварки,тридцать лет не слышала молебнови не грелась в пламени свечей;порешил Христос каменьевград обрушить на Москву,да вступилась Богоматерь,упросив на православныхмор трехмесячный наслать…Навощили,просмолили тут одежды лиходеям,душегубцам и – в фурманщики послали,нацепив на морды маски.Чтоб из окон да со снегамосквичей бы волочили, собирали,согребали – дали крючья им напалках. Но и так не поспевали.ПоразительФридриха Второго, что второй командовалстолицей, бросив всё, бежит в свои деревни(где старик не заразился, хоть и помер ровночерез год).А Москва молилась и пустела,а потом, уставши вымирать,загуляла, грабила, зверела и, поднявшисьс воем на дыбы, затоптала в снегбагровый своего архиерея.
2
И вот, герой на смену беглецу,явился генерал П.Д. Еропкин!Два дня с седла он не слезает,гоняет холостыми, пуляет боевыми ибунт примерно усмиряет. А там, глядишь,и нет чумы…Москвы начальником,с андреевской звездою на кафтане,его сажает мудрая Фелица и спрашивает так:«Скажи ещё, чего желаешь. Крестьян – тактысячи четыре?.. Долги отдам за все пиры…»Еропкин ей, с поклоном: «Нет, Государыня, довольнои прежнего с меня. И статочное ль дело,коль мы начнём должать, чтоб, матушка,за нас тебе платить?!»Тогда Екатеринасвятой Екатерины звезду послала с лентойЕропкиной, жене.Как все орлы златого века,Еропкин пудрился, носил пучок, причёсанбывал в три локона. Еропкин был стрелок:стрелою яблоко у отроча снималс затылка. С крестьян же брал своихоброку двух рублей не боле. Собой красавеци силач он был в лета младые. А умер сразу,как заснул, не поджидая часа рокового:он лбом расплющил табакерку,три пульки отыгравши в рокамболь.
1771. Москва / 14.IX.1981
Спор
Императрица Елисавета, которую тошнилоот масла постного и яблочного духу(сиречь запретного плода), которая в балахявлялась ловким кавалером и блюдо всякое всегдавином токайским запивала (снимая сим жеголовную боль), которая по праздникам певаласама средь хора певчих и образа пешком носиладля хода крестного в своих столицах; покойниковкоторая пужалась, а спать ложилась в пять утра;которая пятнадцать тысяч платьев по шкафам(еще четыре – в Москве сгорело) оставила, почивши вБозе, —императрица Елисавета сидела как-то на балконев послеобеденном веселье (историк не сказал«навеселе»), когда вдали сподобилась процессиюприметить,которая нескладно продвигалась от графа Строгановадома. В начале выступал фельдмаршал старый Салтыков,двумя гвардейцами под руки бережно ведомый, за ним —сам Строганов с двумя, а дале адъютанты, кавалерыи с дамами, и все со всех сторон военными поддержаныплечами. Императрица Елисавета, немного изумясь,шлёт к ним спросить, куда их так ведут. Ответ:от Строгановак Салтыкову. Де вышел спор – который из двоих мужейвенгерское отборнее имеет, да затруднились встатьиз-за столов. «МОЁ! Сказать, моё всех лучше здесь,и всех вести сюда».В тот вечер у Зелёного моста,задравши головы к царицыну балкону,вся публика столицы проезжала и зрела, не смыкая рта,там графа Салтыкова в объятьях Строганова графа,всех адъютантов и гостей румяных, во сне младенческомвповалку возлежавших. В ту ночь по площадям торговок истарух не собирали сплетни рассказать и пяток вовсене чесалиимператрице Елисавете. В опочивальне же бессонный,бессменный обер-истопник Чулков Василий,когда его толкнули проходивши (историки не скажут«пронося»), не преминул отнять лицо от тюфячка,чтоб «лебедь бе-елая» пропеть всепресветлейшей.
1740-е. СПб. / IX.1981
Видение Анны Иоанновны
«Уведомились мы, что в Москвена Петровском кружале стоит на окнескворец, который так хорошо говорит,что все люди, которые мимо идут,останавливаются и его слушают;того ради имеете вы оного скворцакупить и немедленно сюда прислать».Онаподняла веки злобно на свечу и вывелапером визжащим АННА.Какой-то бескусал весь день ей бок так, что смотретьотвратно на конфекты. Да и ружьятеперь поднять невмочь. А как скакала,Господи помилуй, за тем оленемпетергофским… И станут ли потом-то поминатьпо двум отметинам шальным, что в Мон —плезире, что вот стреляла тут царица Анна,аль позабудут?«Уведомились мы…»Уж кто тогда сазанов, головлейда судаков позвать сумеет колокольцемв пруду перед Марли? Заплакала неслышнои трудно встала помолиться. На рамы лёг с Невытяжёлый ветер. «Имеете вы оного скворцанемедленно прибить».Вбегает герцогпотный, шепчет скоро. А? Там в зале,там в зале тронной непорядок, тамсамозванка дерзкая! Пойти не хочет Анна.Ей так тепло и тошно, и в пудермантелеона, и за полночь давно.Стоит сробевшийвзвод. И женщина немолодая, чутьголову склонив, гуляет равнодушно вперёд —назад. Вот обернулась. Господи! две Анны.Но настоящая – земли темнее.«Ты…ты кто? Зачем пришла?» Та, станом велика ивзрачна, молчит и пялит на императрицуеё же рыбии глаза. Вот пятится ступеньками дотрона, вот…Бирон орёт. Летят к плечам приклады.Ни-ко-го. Да что же… «То смерть моя». – «Позвольтемне, Государыня…» – «То смерть. Подитеспать».Она немым солдатам поклонилась.«Имеете простить вы оного скворца».
1740. СПб. / 12.X.1981
Подвиг пустосвятства, или Гаврюша-старчик
«…Как порешил с постели не вставать,зачал предсказывать, так я за ним ходила —семь годочков: и облачала, и раздевала, и раза по трина день, бывало, обтирала. Да. Иные говорят,что он-де вроде кучи был, живая грязь на тряпочкахв угле-то; иные веруют: мол подвиг естькакой.Ну он, известно, ел в постелида руками – и щи, и кашку – да обтирал всёоб себя; ну тут уж он и оправлялся… А то,бывало, ручку замарает. Ты подойдёшь, такон тебя-то и перекрестит. Тут барыняодна спросила про муженька сваго, куда бежал.Так он в неё помоями! А раз уж девица пригожаяк нему нагнулась низко и о покраже – обдал ей всеглаза вонючей нечистью. Подумай! Ему и рукилобызали и воду, что пальцами он всю перемешал,ту воду почитали пить за истинноеблаго.Больных он пользовал: старухамрвал платья вклочь, бил яблоком мочёным,то слюньками обмазывал, а то и… Да.А девок молодых вертел всё на коленках,пока не притомится. Ты чай-то что не пьёшь?Медку…Что говорил, тотрудно вразуметь. Сбылося, не сбылося – иподавно. Вот скажет: «доски». Кто думает огробе, кто о заборе у хором, кто о… Ведь ясама купецкая ведь дочка, ну не понять: темно.Мудрёный. Так со святыми век живи!А помер —не пробраться к нам было. Порастащили всё до последнейтряпки. На пятый день лишь хоронили, и товсё ругань: где? куда? что скоро?.. Матюша —кувырок мне: «Гляди, народу тьмущщщщая ведьтьма!» Дождище, грязь, а барышни, купчихивсё норовят под гроб-то проползти и бух! —неси давай над ними… Страсть какая! Да.Всё трогают его, трясут и щепочки от дна-то…Несли на головах. Была и Машка-пьяница, пророчицаУстинья и Фёкла Болящая; Кирюша-старчик,что после по торговой части стал, второй Кирюша иТатьяна Босая, да, что ныне, бачат, мадамав доме непотребном (тьфу!); потом Данилушка —на-Кровле и Кузька-бог, который свальный грех…(прости мя, Господи!) да кто… а-а! Мандрыга —угадчик (тот истинно святой) – все поминалидо поздних петухов. А там, чем-свет, всю насыпьпорасхватали по домам. Устроили посля плитуГаврюше нашему – ту в месяц разломалисердобольцы…Теперь уж он юродствует, второйГаврюша. Так он почище, знамо… И водочку берёт,и кушает всё с ложки, да вот лохань… Нустрасть как много говорит: его о женихе, о свахе,а он тебе про неустройства всё в державах заграничных.Народ валит – нет мочи. Да. А ты почто сама-то?..Ты, девка, как очнётся, не черемонься, ни-ни-ни (ужбольно так серчает), а делай, не переча, что велит».
1820-е. Москва / 10.III.1983
Триптих русских гастрономов
1. Porcus trojanus у Потёмкина
Чтоб печень беспримерно увеличить, свинью светлейшегокормили грецкими орехами и ягодами винными кормили,а перед смертью поили допьяна вином венгерским.Как только кровь и пьяная её душа сквозь ранку малую,что делали в паху, вся выйдет – вином хавронью тут жевымывали, а внутренности все тащили через горло. И,через горло же, искусники сосиски и колбасы пропускали,а между делом заливали туда питательнейший соус.В концеконцов лишь половину той свиньи обмазывалитолстым слоемтеста (замешанного на вине и масле), и в самыйвольный духнемедля жарить ставили… Когда с готового жаркогосдирали это тесто, то половина жареной была, а половина —варёною. Свинья такая целиком являлася к столу,непотрошёною на вид! В распахнутом халате, раздумчивопочёсывая грудь, к гостям тогда являлся одичало ЕяВеличества таврический орёл. Сверкнув чудесно уцелевшимоком, вдруг молвил: «Скучно. Унесите на…»
2. Roti а l’imperatrice
Нашедши лучшую мясистую оливкуи вынув косточку, воткнёмв неё анчоуса кусочек. С инымиоливками, мы начиняем еюжаворонка. И птаху малую, достойноприготовив, мы в перепёлкужирную заключим. Ту перепёлкувсунем в куропатку, которуювместит в себе фазан;которого мы тщательно заложимв большого каплуна. И вот —сим каплуном мы начиняемпоросёнка. Последний жаритсяна медленном огне до видимойрумянки… Теперь отрежем осторожносочащиеся части для вельмож.Для Государыни – бесценная оливка,которую она, мы знаем, естьне станет, но, повертев в перстахдержавных и уведя глаза завеки, лишь пососёт неторопливо,пока гремит с хоров высоких:«Славься сим, Ека-те-рина!Славься, нежная к нам мать».