Чтение онлайн

Понятие «садоводство» – одно из ключевых, что стоит держать в уме при обсуждении реставрации. В узком смысле этого слова садоводство означает обработку небольшого участка земли для посадки семян и выращивания овощей или цветов. Однако, если рассматривать его в широком смысле, слово «садоводство» может означать всевозможные виды человеческой деятельности по трансформации природного мира в своих целях – от орошения пустынь для выращивания садов и расчистки лесов для создания пастбищ до посадок травы для борьбы с эрозией. Если рассматривать термин «садоводство» в еще более широком толковании, как это делает Джанзен, он может включать в себя также создание искусственной среды обитания, например затопление полей в целях создания водно-болотных угодий для разведения водоплавающей птицы. Фермеры, которые обрабатывают, засеивают и удобряют почву, по сути, такие же садовники, просто в более крупных масштабах. Первые европейские поселенцы в Америке, как и последовавшие за ними пионеры-фронтирсмены, видели себя садовниками, укротителями природы, покоряющими и мелиорирующими дикие земли. Сегодня европейские фермеры, обрабатывающие сельскохозяйственные угодья от Швеции до Италии, по-прежнему считаются садовниками сельской местности. Некоторые с готовностью навешивают на себя этот ярлык, получая значительные государственные субсидии на выполнение этой задачи.

Одной из ключевых задач почти любых сельскохозяйственных практик является сохранение благоприятных качеств земли, ее плодородности. Поскольку садовники и фермеры постоянно работают над восстановлением полезных свойств земли, в широком смысле этого слова их можно назвать первыми реставраторами. Французский философ XVIII века Ж. де Бюффон считал, что высшая цель человечества в отношении земли – возделывать и улучшать ее. «Дикая природа гадка и мертвенна, – писал он. – Я, только я могу сделать ее благоприятной для жизни». В этом (классическом для эпохи Просвещения) утверждении предполагается не только то, что природа приобретает ценность исключительно при участии человека, – в нем присутствует и понимание того, что любая мелиорация недолговечна. Спонтанные, энтропийные природные силы (как одушевленные, так и неодушевленные) постоянно атакуют сады, созданные людьми, приводя их в негодность и запустение. По мнению Бюффона, если люди не будут противодействовать этим злым силам, угодья будут чахнуть и зарастут бурьяном, становясь гадкими и мертвенными. Таким образом, самый первый и базовый вид реставрации – это процесс мелиорации пришедших в упадок садовых угодий, который мы можем назвать поддерживающим садоводством.

Второй вид реставрации – репаративное садоводство, популяризацией которого занимался Джордж Марш. Марш заявлял, что люди могут не только делать природу благоприятнее, но и вредить ей. Он брал за отправную точку нетронутые дикие земли, которые затем – в результате человеческой деятельности – могли быть как улучшены, так и повреждены. Революционность идей Марша заключалась в том, что человек часто вмешивается в естественные процессы непрямым и неочевидным путем, из-за чего возникают эрозия почв, разлив рек и сокращение поголовья диких животных из-за чрезмерного промысла, поэтому человек должен прилагать усилия по исправлению сложившейся ситуации. Его книга «Человек и природа» стала переломной. После ее выхода в свет люди начали видеть угрозу окружающей среде не только в действиях природных сил, но и в действиях человека. Конечно, многие продолжали руководствоваться философией Бюффона, но новый взгляд на экологический ущерб породил и новый подход к реставрации.

Подобно тому как пришедший на смену философии Просвещения романтизм столкнул Homo sapiens с пьедестала и подверг сомнению его способность ответственно распоряжаться природными системами, постромантические мыслители пошли еще дальше и оспорили саму мысль о том, что человеческое вмешательство всегда идет этим системам на пользу. Если Бюффон считал, что просвещенный человек всегда благоприятно влияет на природу, а Марш затем уточнил, что он может навредить ей, к XX веку некоторые натуралисты начали говорить о том, что сама природа лучше распоряжается землей, чем человек. Для этой растущей группы энтузиастов дикая, нетронутая природа стала мерилом нормального, здорового состояния земли. На основе этого убеждения в благотворности дикой природы возник третий вид реставрации, который мы обозначим как репаративную натурализацию. О. Леопольд является, наверное, самым известным пропонентом репаративной натурализации, которую еще можно назвать ревайлдингом – процессом восстановления поврежденных диких экосистем. Сегодня этот вид реставрации наиболее популярен, но далек от того, чтобы полностью заменить собой два остальных. Если для Бюффона «культура» являлась главным фактором спасения природы, а для Марша – ее главной угрозой, для Леопольда «натура» – главный фактор спасения. Каждый из этих деятелей работал в рамках парадигмы, установленной его предшественниками, при этом добавляя в нее новые элементы. Одна из задач главы 6 состоит в том, чтобы провести различие между тремя точками зрения, показав при этом, как их смешение может привести к недоразумениям на этапе планировки, непосредственно в процессе реставрационных работ.

Последней задачей книги является намерение выявить и показать читателю те тесные связи, которые существуют между движением в пользу охраны дикой природы и ревайлдинг-движением. Дикая природа – это объект, а ревайлдинг – процесс, который на нее направлен. Оба движения появились благодаря чувству восхищения неким идеалом (реальным или мифологизированным) нетронутой дикой природы. Вряд ли можно назвать совпадением то, что Леопольд стал одним из членов-основателей появившегося в 1935 году Общества дикой природы, будучи при этом одним из ведущих сторонников реставрации диких земель. В 1934 году Леопольд в должности председателя дендрария Висконсинского университета утверждал: его главной задачей в этой роли было «воссоздать… образец исконного Висконсина, того, как выглядел округ Дейн, когда наши предки прибыли сюда в 1740-х годах». Позже он писал в «Альманахе Сэнд Каунти», что «первым правилом умелого ремесленника является сохранение всех составных частей» [Jordan 1983]. Таким образом, для Леопольда умелым реставратором является тот, кто выявляет, сохраняет и собирает элементы экосистем прошлого. Советуя землеустроителям «думать, как гора», Леопольд тем самым предлагает им обращаться с землей так, как с ней обращалась бы природа в отсутствие людей. Леопольд считал, что и защита дикой природы, и реставрация поврежденных экосистем являются частями одного процесса по способствованию самоорганизации безлюдной природы. История реставрации может как помочь разобраться в наших представлениях о деградации окружающей среды, так и внести ясность в представления о дикой природе.

Как предостерегает нас историк окружающей среды У. Кронон, дикая природа не приемлет человека, а мы, поклоняясь ей, пренебрегаем близкими нам повседневными очеловеченными ландшафтами [Cronon 1995]. Когда активисты лоббируют сохранение дикой природы или работают над ее восстановлением, они в конечном счете больше доверяют природе, чем людям. Я считаю, что и Леопольд, и Марш придерживались типично американских взглядов на природопользование. Через 70 лет после того, как Марш призвал американцев скептически относиться к тому, как человек обходится с Землей, Леопольд сказал им доверять тому, как ей распоряжается сама природа. В то же время по другую сторону Атлантического океана итальянцы придерживались совершенно иного взгляда на мир, сохраняя веру в благоприятное влияние человека на окружающую среду. Таким образом, предостережения Кронона относятся скорее к американцам, чем к тем, кто сохраняет уверенность в способности человечества ответственно распоряжаться природой. Впоследствии мы увидим, что история реставрации предоставляет прекрасную возможность для изучения идей дикой природы, бытующих вне американского контекста.

В конечном счете может показаться, что реставраторы Сикстинской капеллы восстанавливали исключительно «культуру», а реставраторы дикой местности воссоздают только «натуру». На самом деле и в капелле, и в диком лесу «натура и культура» переплетаются в гораздо большей степени, чем может показаться на первый взгляд. Неважно, мыслим ли мы, как Бюффон, Марш или Леопольд. Любой реставратор имеет дело и с «натурой», и с «культурой». Но его взгляд на их роли в процессе реставрации зависит от того, к кому он себя относит – садовникам-культиваторам, восстановителям или натурализаторам.

Когда в 1960-х годах руководитель Сьерра-клуба Д. Брауэр боролся с беспорядочным массовым строительством гидроплотин, которым занималось Бюро мелиорации США, он использовал Сикстинскую капеллу в качестве метафоры Большого каньона. С точки зрения Брауэра, уничтожение природного наследия являлось еще большим преступлением, чем уничтожение цивилизационного наследия. Когда сторонники строительства плотины в Большом каньоне аргументировали свою точку зрения тем, что туристам станет сподручнее исследовать каньон на лодках, Брауэр ответил на это полностраничным объявлением в The New York Times. Оно гласило: «Может, и Сикстинскую капеллу следует затопить, чтобы туристы смогли лучше разглядеть ее своды?» Этими словами Брауэр фактически повторил аргументы Дж. Мьюира, который двумя поколениями ранее боролся со строительством плотины в каньоне Хетч-Хетчи Йосемитской долины. «Перегородить Хетч-Хетчи – святилище, которому нет равных среди воздвигнутых человеком! С тем же успехом мы можем затопить все церкви и соборы, превратив их в водохранилища», – сокрушался Мьюир. Сравнивая дикие каньоны и долины с человеческими святынями, эти активисты тем самым пытались открыть глаза на наши самые сокровенные представления о мире природы. Мьюир указал на то, что дикая природа может обогатить человеческий дух. Брауэр же напомнил, что творения природы могут соперничать с творениями человечества или превосходить их. В обоих случаях на кону стояло сохранение не просто каньона, а природной святыни 2 .

Реставраторы и сегодня восстанавливают каньоны как природные святыни. В 1960-х годах на реке Колорадо, чуть выше по течению от Большого каньона, была построена дамба Глен-Каньон. Сейчас она удерживает более 200 миль глубоких вод в окружении высоких стен речного канала. Все больше любителей природы оплакивают погребенную под ними великолепную природную святыню. В 1996 году члены Сьерра-клуба единогласно и настоятельно потребовали демонтировать дамбу и осушить водохранилище [Brower 1997]. Однако, прежде чем обрушить ковши экскаваторов на Глен-Каньон, стоит обратить внимание на дискуссию вокруг реставрации Сикстинской капеллы. На сегодняшний день дно каньона покрыто толстым слоем черного ила, а его склоны окружены сплошным кольцом осадочных отложений. В этой ситуации вопрос демонтажа дамбы становится неразрывно связан с философией и целеполаганием экологической реставрации. Как и в случае с шедевром Микеланджело, возникают вопросы: можно ли в полной мере восстановить этот каньон, нужно ли это в принципе. В отличие от ситуации с Сикстинской капеллой мы можем задуматься, насколько природа способна сама по себе оживить Глен-Каньон и вновь наполнить его пением соловьев, смыть со дна грязный ил, очистить его склоны и заставить их вновь расцвести пенстемоном, гилией и цветами тополя.

Одним октябрьским утром 1856 года на ярмарке штата Нью-Гэмпшир перед делегацией от города Конкорд собралась толпа, чтобы послушать приглашенного спикера. Достопочтенный Джордж Перкинс Марш, бывший конгрессмен из Вермонта, намеревался рассказать о некоторых заграничных сельскохозяйственных практиках, особенно о тех из них, которые было бы неплохо перенять жителям Новой Англии. Марш совсем недавно вернулся в Америку после почти пяти лет дипломатической миссии в Турции и Греции, успев посетить множество стран Европы и Средиземноморья. Он путешествовал по Альпам на повозках, пересек Босфор на каике, посетил Египет верхом на верблюде. «Англия не занимает заметного места в моих набросках», – так он начал свою речь. Поскольку характеристика почв и основных посевных культур, а также политические и религиозные институты в США и Англии довольно схожи, в обеих странах объекты и процессы сельскохозяйственного труда, по сути, одинаковы. Возможно, американцам и было чему поучиться у британских землепользователей, но Марш считал, что будет любопытнее обратить внимание на страны, чьи сельскохозяйственные культуры, способы обработки почвы, привычки сельской жизни, климат и земля больше всего не похожи. В поисках столь разительных отличий в способах хозяйствования необходимо было перенестись на юг Европы, ближе к Средиземному морю.

Именно резкий контраст между реалиями Новой Англии и Южной Европы делал их сравнение наиболее информативным. Иные культурные традиции, растительный мир и рельеф местности означали, что жители Новой Англии и Средиземноморья совершенно по-разному подходили к проблемам сельского хозяйства. Марш обратил внимание, например, на широкое распространение во Франции и в Италии многолетних культур, таких как виноград или яблони. В Вермонте и Нью-Гэмпшире же основой сельского хозяйства были однолетники – кукуруза и картофель. По его словам, хотя такие предпочтения во многом объяснялись климатом, традиции также играли немаловажную роль. Далее Марш описывал хитрый способ быстрой сушки сена, которым пользовались итальянские крестьяне: они выкладывали свежескошенную траву на крутых горных склонах, удерживая ее установленными по периметру вертикальными шестами. Кроме того, они знали способ заставить снег таять быстрее ранней весной – разбрасывали поверх него небольшое количество чернозема. Итальянцы придавали большую ценность определенным материалам, таким как древесина для растопки и навоз, и строили свои жилища так, чтобы тех не могли коснуться наводнения, оползни и прочие бедствия, которых американцы не привыкли бояться.