Чтение онлайн

Как и многие писатели, работами которых он вдохновлялся, Марш видел важные отличия между очеловеченной историей Европы и естественной историей Северной Америки. В дикой, необузданной природе последней он видел молодость и энергию. В 1861 году эколог писал, что американцам, «привыкшим к зеленой и вечно молодой роскоши первобытных лесов, сама земля Европы кажется дряхлой и седой». В книге «Человек и природа» он добавил, что, хотя первобытные леса и не приносят прямой выгоды человеку, они не должны рассматриваться как что-то враждебное и даже заслуживают нашей защиты. Несмотря на то что Марш сначала заявляет: «Чем скорее естественный лес будет приведен в состояние искусственно регулируемого, тем лучше для всех заинтересованных лиц», – через 60 страниц он уже аплодирует усилиям по сохранению лесного заповедника Адирондак, будь то по эстетическим или экономическим мотивам («оба эти класса соображений имеют ценность»). Насмотревшись средиземноморских пейзажей, Марш по-новому восхитился природой своей родины, представлявшейся такой молодой, необузданной и дикой [Marsh 1864; Hall 1998].

Любовь Марша к дикой природе крепла по мере того, как он путешествовал там, где дикому не было и места, – в землях бывшей Римской империи. Эти земли веками обрабатывались руками местных крестьян: засеивались и вспахивались, выравнивались и террасировались, истощались и восстанавливались. Для Марша дикие леса Америки стали эталоном, с которым он сравнивал те земли, которые встречались ему во время его путешествий. Чем больше Марш путешествовал по Италии, тем чаще ставил под сомнение недоверие местных к безлюдным землям и сильнее начал защищать американское почитание дикой природы. Многие американские художники – современники Марша, в свое время очарованные пасторальными сценами старой Европы, начали поворачивать свои мольберты к свободным от цивилизации горным и лесным пейзажам. Марш присоединился к веренице таких деятелей, как А. Дюран, Дж. Иннесс и Т. Коул, которые в свое время тоже путешествовали по Европе, восхищаясь глубиной человеческой истории, и останавливались на месяц или даже год во Флоренции или в Риме, но в результате вернулись в своем творчестве к первозданной природе Северной Америки. Для всех этих экспатриантов сущность Италии была культурной, а Америки – естественной 4 .

Всегда интересовавшийся крупномасштабными инженерными проектами, Марш не смог пройти в Италии мимо многочисленных мелиоративных работ, помимо той, что он наблюдал в Валь-ди-Кьяна. На западном побережье Тосканы, в области Маремма, на тот момент активно проводились работы по осушению болот для создания сельскохозяйственных угодий. Итальянский государственный деятель Беттино Рика-Соли, которому принадлежали обширные земли в Маремме, пригласил Марша посетить этот регион, снабдив его при этом всевозможной информацией о технических и об исторических деталях проекта. Рика-Соли и другие итальянцы, с которыми разговаривал Марш, не видели в Маремме ничего, кроме бесполезных и даже вредных болот, каковые необходимо было осушить. Они не задумывались о том, что эти болота могли служить убежищем для мигрирующих птиц, содержать редкие растения и просто предоставлять человеку необычные виды для созерцания. Для них это был регион, охваченный malaria – плохим воздухом, неблагоприятными миазмами, которые в теплые времена года разносили болезни [MAER-1; GMUV-4].

Однако Марш, проанализировав проект, пришел к отличным от выводов итальянцев мыслям. В то время как они видели в болотах Мареммы результат действий природных сил (ливней и естественной эрозии), Марш разглядел в них результат человеческой деятельности. Вырубка лесов в примыкающих высокогорных районах привела к смыванию верхнего слоя почвы осадками и спуску заболоченного грунта на прибрежные равнины. Как объяснял Марш, «западное побережье Тосканы не пребывало в столь плачевном состоянии до завоевания земли этрусков римлянами»: «Это было естественным следствием пренебрежения местными инфраструктурными проектами и даже их бессмысленного уничтожения… а также вырубки лесов на близлежащих возвышенностях с целью удовлетворить спрос на древесину в Риме». С точки зрения Марша, именно люди нанесли ущерб этой земле.

Итальянцы, напротив, читали, что нездоровье провинции было следствием, а не причиной ее депопуляции. Будь она густо заселена, стандартные сельскохозяйственные практики, тепло от многочисленных домашних печей вернули бы земле былое здоровье. Макиавелли советовал правителям Тосканы следить за тем, чтобы «люди восстанавливали плодородие почвы путем возделывания и очищали воздух с помощью костров».

Как видно, итальянцам была присуща точка зрения, что люди и их деятельность скорее помогают земле, чем наносят ей ущерб. В противоположность Маршу они восхваляли культуру и обвиняли природу [Marsh 1864].

Касаясь вопроса Мареммы, Марш считал, что чрезмерная человеческая активность привела к разрушению лесов и перемещению почв; итальянцы же, напротив, видели проблему в недостаточных действиях человека по культивации земли. Последние старались исправить ущерб, нанесенный природой самой себе. Марш же видел, что они пытаются устранить урон, причиненный человеком. Он наблюдал антропогенную деградацию, в то время как местные – дегенерацию, спонтанное, самостоятельное, энтропийное разложение земли. Когда итальянцы осушали малярийные водно-болотные угодья, французы засевали зыбучие дюны, а швейцарцы восстанавливали леса на горных склонах, подверженных сходу лавин. Все они видели себя улучшителями Земли, которые борются с природными силами человеческими средствами. Марш, напротив, усматривал в их действиях реставрацию нетронутых, первозданных земель, разрушенных людьми. Американское мировоззрение Марша с присущим ему почитанием дикой природы помогло ему по-новому взглянуть на первопричину ущерба, нанесенного окружающей среде.

Очевидно, Марш не только слепо восхвалял дикую природу, но и видел в ней положительные и отрицательные проявления: «Там, где [человеку] не удается стать ее хозяином, он становится ее рабом». Тем не менее Марш показал, что он остро осознает обоснованность сохранения нетронутых земель: «Желательно, чтобы какой-нибудь большой и легкодоступный регион американской земли оставался, насколько это возможно, в своем первобытном состоянии». Марш не доверял необузданной природе, но видел определенные положительные качества в нетронутой земле. Он любил дикие земли, но не доверял их дикости. Таким образом, в философии Марша можно увидеть некий баланс между страхом перед разрушительными силами природы и американской романтизацией диких земель [Marsh 1861; Marsh 1864].

Еще одним ключом к пониманию взглядов Марша является то, что он рассматривал природу скорее как силу, чем как место. Природа для него – это не сама земля, а сила, придающая ей форму; та сила, что прорезает реками каньоны и покрывает склоны холмов деревьями: «Во всех неорганических вещах Природа безошибочно достигает намеченной ею цели». Марш рассматривал природу не как материальную субстанцию, а, скорее, так, как ее определил Н. Уэбстер в своем словаре 1828 года: «Природа есть субъект, автор, создатель вещей или же сил, создающих их». Итальянские коллеги Марша, такие как К. Каттанео, подчеркивали, что ландшафты формируются скорее человеческими силами, чем природными. Философ и экономист, Каттанео писал, что пейзажи сельской Ломбардии были сформированы силами, которые на девять десятых были культурными и на одну десятую – природными. Марш помог популяризировать этот взгляд, согласно которому человек является доминирующей при создании ландшафтов силой. Но в отличие от Каттанео Марш подчеркивал, что человеческие силы могут также вредить Земле. Еще более радикальным для того времени было утверждение Марша о том, что человек часто не видит тех разрушительных процессов, которым дает ход [Marsh 1861].

Ущерб окружающей среде может возникать из-за многочисленных и часто невидимых взаимосвязей между растениями и животными, почвой и осадками. По крайней мере со времен Ф. Менготти в 1810-х или А. Сюрреля в 1840-х годах европейские инженеры и лесоводы знали, что горные леса служат для предотвращения наводнений вследствие ливней: корни деревьев закрепляют осыпающуюся почву, а их стволы замедляют течение ручьев. Марш приумножил это знание, добавив, что без деревьев листья и хвоя не могут накапливаться, образуя почву, а реки не могут течь четко и непрерывно. К этим экологическим факторам он присоединил экономические, социальные и политические: чрезмерная вырубка лесов приводила к заиливанию рек и обмелению гаваней, тем самым был уменьшен улов рыбы, у городов отнят выход к морю, была затруднена морская торговля, как следствие – были развалены империи. Ущерб, нанесенный лесу, непреднамеренно и часто неосознанно приводил к далекоидущим последствиям во времени и в пространстве. Марш полно и убедительно продемонстрировал, как человеческая деятельность наносит не только прямой, но и косвенный ущерб природе. До Марша были и другие мыслители, выявлявшие отдельные связи между действиями человека и разрушением окружающей среды. Но среди них было мало или вообще не было тех, кто настолько всесторонне рассматривал ситуацию и мог связать вырубку леса с рыболовством и становлением империй. Как выразился один из первых рецензентов книги «Человек и природа» в 1864 году, «основная мысль, проиллюстрированная в книге, не нова, но она изложена столь убедительно и сопровождена такими энциклопедическими познаниями, что обладает силой новизны». Только автор такой глубокой и неоднозначной работы, как «Человек и природа», мог сделать утверждение, что «человек является повсюду как разрушающий деятель». До Марша человек, как правило, считался улучшающим, а не нарушающим гармонию природы, которая, в свою очередь, угрожала ему со всех сторон [Surell 1991; Marsh 1861].

Всегда можно найти причину природных бедствий. В древности жертвы наводнений приписывали их вредоносным духам, злому року, Богу, божествам или же природным явлениям, например сильным ливням. В определенной степени вина возлагалась и на человека. Например, в стихийных бедствиях иногда обвиняли грешников, которые навлекали на себя гнев Божий. С началом XIX века вину за природные бедствия все чаще возлагали на человеческую бесхозяйственность, например, считалось, что наводнения возникают из-за того, что люди вырубают и сжигают защитные леса, не заботясь в должной мере о новых насаждениях. Потребовалось время, чтобы найти вину человека и в загрязнении воздуха. Когда смог впервые окутал английские города, местные жители стали винить качество угля, фильтров, конструкции дымоходов – что угодно, но не человека, который жег этот уголь. В 1661 году Дж. Ивлин пишет в своем знаменитом труде “Fumifigium”, что сжигание угля приводит к «недомоганию легких не только из-за удушающего изобилия дыма, но и из-за его ядовитости». Однако в своей книге Ивлин не критикует человека за неразумное пользование углем, а лишь сетует на смог и предлагает способы борьбы с ним. Марш же приумножил вину, возлагаемую на человека. В одной книге он собрал доказательства того, что наводнения, загрязнение воздуха и воды, эрозия, опустынивание, вымирание видов и уничтожение посевов экзотическими вредителями – все это связано с человеческими действиями, что во многих случаях этого можно было бы избежать. Казалось бы, Марш не стал вменять в вину человеку только извержения вулканов и землетрясения. Но даже их, по его словам, можно было избежать, выкопав каналы для отвода потоков лавы и пробурив глубокие скважины для снятия тектонического напряжения. Революционность идей Марша состоит в том, что он в полной мере возложил вину за естественный ущерб, причиненный окружающей среде, на человека. Возможно, именно опыт юриста позволил Маршу определить виновника в недоступной его предшественникам степени [Evelyn 1661; Marsh 1864].

Как показывает Т. Стейнберг на примере наводнений и торнадо, опустошавших Америку в XX веке, в таких катастрофах могли обвинять как людей, так и природу – в зависимости от политических и социальных соображений [Steinberg 2000]. То, что, с одной стороны, кажется естественным, с другой, может являться следствием человеческих ошибок или социальной несправедливости. К примеру, когда правительство США стало строить дамбы вдоль реки Миссури, приоритет отдавался защите пригородов, где жили зажиточные граждане; бедняки же продолжали страдать от наводнений. Пользуясь примером лавин в Швейцарии XIX века, историк К. Пфистер демонстрирует, что традиционно вину за природные катастрофы возлагали на Бога или самих жертв, которые согрешили и тем самым вызвали возмездие свыше [Pfister 2002]. Однако со временем начали появляться и те, кто утверждал, что такие лавины являются результатом необычных погодных условий, таких как продолжительный снегопад, что в таких случаях была виновата природа, а не Бог. Третьи же твердили, что главной причиной лавин была человеческая деятельность, а именно вырубка защитных лесов. Когда в 1881 году случился масштабный оползень в кантоне Гларус, местные жители обвинили в произошедшем добытчиков сланца и их неразумные методы разработки карьеров (хотя официально катастрофу объявили стихийным бедствием, чтобы привлечь материальную помощь от государства и других стран). Марш стал главным для своего времени поборником возложения вины за нанесенный окружающей среде ущерб на людей – независимо от того, был ли он постепенным или имел характер внезапной катастрофы. Те, кто прочитал книгу «Человек и природа», стали более склонны включать Homo sapiens в причинно-следственную цепь, ведущую к экологическому ущербу. Марш назвал человека непосредственным, а не косвенным виновником разрушения окружающей среды. Он указывал на то, что кажущийся «естественным» причиненный окружающей среде ущерб часто таковым не является.