Чтение онлайн

В последнюю минуту их пытались подогнать. Но что можно было сделать, не затронув серьезно саму эстетику балета? Факт, что костюмы весьма громоздки, найдет подтверждение и позже: по словам Мясина, один итальянский критик назовет постановку «экстравагантной и глупой» [199] .

Для него самого Ларионов придумал сверкающий костюм, богато изукрашенный цветной вышивкой. К рукам крепятся резинкой два золотых солнца с красной зубчатой окантовкой. На голове фантастический убор из красных солнышек, на щеках сияют два больших красных пятна.

Исполнение Мясиным главной роли в один голос хвалят все. Он, весьма чувствительный к успеху, не скрывает своей радости. «Я не слышал, чтобы они сильно восторгались» [200] , – сухо роняет Дягилев, давая понять, кто здесь главный. Тем не менее он тоже в восторге: в очередной раз он угадал. Несколько дней спустя Дягилев скажет своему другу, критику Валериану Светлову: «Вот видите, из талантливого человека можно во мгновение ока сделать хореографа!» [201]

Федор Стравинский, в то время восьмилетний мальчик, присутствует на концерте 20 декабря 1915 года, где его отец дебютирует в качестве дирижера. «Мальчик с богатым воображением и чувствительный к зрелищу, каким я, наверно, был, широко раскрытыми глазами впитывал в себя все вперемешку – занавес, сцену, зал, люстру, румяна, позолоту; зал погружен в темноту, сцена сияет в огнях рампы, а рядом со мной в литерной ложе – моя мать, такая красивая в бледно-голубом платье. А потом оркестровая яма, большая черная дыра с огоньками, откуда вдруг под аплодисменты выныривает гибкая, легкая фигура отца. Одним прыжком он оказывается за пультом. Низко кланяется, поворачивается – и не спеша, намеренно, ломает дирижерскую палочку. У меня перехватило дыхание… она просто показалась ему слишком длинной!» [202]

Первое появление композитора в качестве дирижера вполне убедительно. «Ля Сюисс», соглашаясь, что ему не хватает навыков профессионала, отмечает, что во всяком случае «жесты его точны и гибки, а спокойная уверенность оказывает на музыкантов оркестра поистине магическое воздействие» [203] .

Люсьенна Флорентен, явно желая пролить немного бальзама на раны водуазца Ансерме, подвергавшегося нападкам женевского начальства, делает в его сторону глубокий реверанс: «Без него, без его тонких и умных усилий, «Русский балет» никогда бы не приехал в Женеву. Среди того бурного энтузиазма, с каким принимали всех исполнителей, мы, быть может, забыли, чем обязаны добросовестному созидателю этого творения, этому исключительному музыканту, наконец, прекрасному артисту с его неутомимой верностью и самоотверженностью. Сейчас, когда г-н Э. Ансерме покидает нас, отправляясь в далекое путешествие, которое, надеюсь, будет овеяно славой, уместно напомнить о том, что он сделал и кто он такой» [204] .

Этот русский утренник – не только событие в искусстве, но и блистательный светский раут. На нем присутствует не только «вся Женева», но и международное сообщество. Г-н Фелькнер, торговый атташе при российской миссии в Берне, первый секретарь посольства Франции в Берне и г-жа де Шатонёф, Маккьоро Вивальба, генеральный консул Италии, Огюстен де Кандоль, консул Великобритании, княгиня Капече-Дзурло, граф и графиня де Лафоре-Дивонн, князь Топюссун, маркиза де Полатчи, г-н и г-жа Гирс, г-жа Будберг, графы Тышкевичи, г-н Полежаев, семейство Боткиных…

Цветы и программки продает целый рой юных красавиц; некоторые из них в русских костюмах. Во время антракта в гостиной Административного совета Женевы, где принимают дипломатов, хлопают пробки от шампанского. Сборы от спектакля бьют все рекорды – 13 200 франков. Три тысячи франков выплатят музыкантам оркестра, 3400 франков будут направлены на благотворительные цели.

За вычетом всех затрат – зал был предоставлен в распоряжение труппы бесплатно решением Константена Бруни, директора Большого театра, – русским жертвам войны в итоге достанется около 6 000 франков.

22 декабря труппа на поезде выезжает в Париж. На следующий день она начинает репетировать в Опере. В поездке принимает участие и Стравинский. На Рождество он играет первую сцену «Свадебки» на набережной Вольтера, 29; рояль принадлежит Мизии Серт, покровительнице искусств и музе художников. Страницы партитуры переворачивает Мясин – впрочем, с некоторым трудом. Ему нелегко следить за исполнением композитора. Гранд-Опера, закрывшаяся примерно на полтора года по причине войны, вновь открылась 9 декабря. «Это скромное возобновление работы стало, однако, для Парижа настоящим событием – словно первая дрожь возрождающейся парижской жизни; похоже, лучшие времена не за горами» [205] .

Конечно, о большом вечернем спектакле речи не идет. Не самое подходящее время кичиться нарядами. Художник Жак-Эмиль Бланш напишет, кстати, что публика была хмурая, «скверно одетая, неинтересная и современная» [207] … Действительно, мрачные краски туалетов и мундиров придают залу более строгий, чем прежде, вид. В итоге, как и в Женеве, объявляют утренник. Организованный Союзом за Бельгию и союзническими и дружественными странами при поддержке парижского отделения британского Красного Креста, он проходит под высоким покровительством президента Республики, короля и королевы Великобритании, а также королевы Александры, вдовы Эдуарда VII. Среди членов исполнительного комитета числятся графиня Греффюль [208] и писатель Пьер Лоти.

Дягилев чувствует себя словно на раскаленных углях. Он не может недооценивать значение этого единственного гала-концерта для репутации его антрепризы в Париже. Неполный успех чреват тяжелыми последствиями. Публику представляют по большей части снобы и светские люди, готовые сжечь все, чему поклонялись вчера. И действительно, некоторые не откажут себе в этом удовольствии.

«Дорогой маэстро, вы вовремя отошли! – восклицает молодой редактор популярного журнала в адрес импресарио Габриеля Астрюка [209] . – С этим искусством покончено! «Шехерезада» покрылась морщинами. Больше кубизма на сцене!» [210]