Чтение онлайн

Галя Прохорова - кажется, из восьмой бригады отделочников, - встретив меня, взбросила руки к щекам, замерла, потом шагнула назад, оттого что поначалу хотела броситься ко мне (я ощутил ее порыв), но не бросилась, прошмыгнула мимо.

А чего ты ждал, спросил я себя. Думал, с флагами выйдут встречать?

Всегда не прав тот, кто упал.

Возле своей квартиры я остановился, чтобы пришло в порядок сердце и не тряслись руки, - дети все замечают. Надо войти домой так, чтобы загодя погасить эмоции. Зачем лишний раз рвать им сердца? Маленькие все понимают, порою значительно острее нас...

Я нажал на кнопку звонка и сразу понял, что он не работает: филенка у нас соответствующая, все слышно, что происходит в квартире, раздолье для доносчиков: пиши - не хочу! Я подождал немного; тихо у меня в квартире... Точнее, в квартире бывшей жены, я ж выписан, мы разведены, а еще верней, меня развели... Я постучал три раза - как раньше. Никто не ответил. Постучал громче - злоба во мне поднялась, темная злоба и страх; сразу услышал старческие шаркающие шаги: в лагере очень обостряются слух и обоняние, я поэтому сразу понял, что идет старуха. Может, Зина вызвала мать, подумал я. Сама на работе, а бабушка с детьми помогает... Право переписки я получил только в колонии, в тюрьме я был отрезан от известий из дома, именно там следователь дал мне Зинино прошение о разводе. Кстати, с двумя ошибками; странно, грамотный человек, отчего? Отправил два письма, ответа от нее не пришло; получил только открытку от обойщика Деревянкина, писал, что их бригада в суд не верит, они на моей стороне. Не помню его... За долгие тюремные дни в памяти остаются лица самых близких, остальные отходят на второй план, а потом и вовсе стираются.

– Кто?
– спросил шамкающий женский голос.

Нет, это была не мама Тая.

– Зинаида Евгеньевна где? Шурик и Паша?

– Чего?!

– Да вы отворите дверь, - попросил я.
– Пожалуйста... Я только спрошу...

– А ты через дверь и спрашивай. Чего я, глухая, што ль?!

Я услышал, как открылась дверь за спиной. Там жил прораб Светелкин, тихий, незаметный человек с уникальным глазомером: объем земляных работ, который предстояло выработать, определял в минуту; странно, отчего <глаз-ватерпас> у нас говорят про алкашей?

Обернувшись, я увидел в дверях женщину; жена прораба, подумал я; жаль, что раньше не познакомился, нехорошо.

– Василий Пантелеевич, - стараясь скрыть изумление, сказала она, вытирая руки о передник, - а вы...

– Да, отпустили...

– По здоровью?

Я успокоил ее, хотя мне казалось неудобным говорить об этом:

– Нет, приговор отменили... Меня реабилитировали...

– Это как?
– не поняла женщина.

– Оправдали. Доказали, что я не был ни в чем виноват... Вы не подскажете, где мои детишки? И что там, - я кивнул на свою квартиру, - за бабка шамкает?

– Так это мать новых жильцов! Они Еремеевы, с Орла сюда подались...

– А где же Пашенька и Шурик?

– Вы ничего не знаете?

– Да откуда?!

– У меня не убрано... А то б зашли...
– неуверенно предложила женщина.

– Нет, нет, не хочу тревожить, спасибо... Мне б только узнать, где дети...

– Так ведь Зинаида Евгеньевна уехала отсюда как месяц...

– Ее переселили?

– Нет. По обмену... В Курск... Она никому адреса не сказала... Уехала в одночасье... Вещей-то собирать - всего один чемодан, все остальное описали и вывезли... Может, все же зайдете? Я борщ варю...

– Что? Нет, нет, спасибо... Наверное, адрес я смогу достать в обменном бюро? Там ведь не может не быть, правда?

– Да не узнавайте вы адрес, - вздохнула женщина.
– Она ведь не одна уехала... С новым мужем...

– А дети?
– спросил я, ощущая нелепость моего вопроса.

Женщина, однако, поняла меня:

– Так ведь они маленькие! К любому мужчине тянутся: <папа> да <папа>. Ну что ж мы тут стоим, - она наконец превозмогла себя: - Заходите, пожалуйста...

– Спасибо, мне еще надо успеть на работу, - ответил я; это была правда, потому что начальник колонии, стараясь не смотреть мне в глаза, попросил прежде всего съездить в трест: <Там приготовлена компенсация, паспорт и путевка куда-то, вроде бы на море>.

...В тресте я зашел в бухгалтерию. Из моих работников осталось только трое - все остальные новые, смотрели на меня настороженно; Любочка, Арнольд Иванович и Коля бросились ко мне, Любочка, обнимая меня, шептала сквозь слезы: <Господи, какое счастье, вот счастье-то, господи!>

...Кассир - тоже новая женщина (кассира-то зачем было убирать?!) вручила мне пакет с деньгами, предложила пересчитать: тринадцать зарплат, целый пакет денег, я столько и в руках никогда не держал.

– Вас просили зайти в партком, - сказала она сухо.
– В восьмую комнату.

Молодой мужчина в бежевом костюме поднялся мне навстречу, пожал руку и начал говорить, как он рад тому, что правда наконец восторжествовала...

– Вы сами-то здесь давно?
– спросил я.

– Да уж год, Василий Пантелеевич.

– Много народу, смотрю, поменялось.

– Не сказал бы... Костяк, сдается, сохранен... Но, конечно, новая метла по-новому метет... Сейчас я позвоню, чтобы принесли ваши путевки... Очень хороший санаторий, в Крыму...

– Мне путевки не нужны, спасибо... Путевка... Одна путевка...

– Читали газету о пленуме обкома?

– Читал.

Я ждал, что он пригласит меня к новому директору или хотя бы спросит, чем я намерен заниматься. Он молчал, не зная, как себя вести, потом вымученно поинтересовался:

– Отсюда поедете к Каримову?

– Он меня не приглашал... Чего ж навязываться...

– Как я слыхал, именно он отправил за вами машину.

– Да? Странно. Шофер мне не представился, спросил, куда завести, - и все.

Я расписался за полученную путевку, уплатил членские взносы за все то время, пока числился вне рядов, сказал, что зайду еще раз, когда получу партбилет, - проставить штампики, чтобы все было погашено честь по чести, и поехал в городское бюро обмена.

Раньше, до ареста, я бы попросил секретаря помочь навести пустячную справку; сейчас это надо было делать самому. Я встал в очередь; приема у инспектора ожидало человек тринадцать; очень много молодых, явно ушли с производства.

А как же закон об индивидуальном труде, подумал я. Где посредники, которые подготовят и проведут обмен, не нанося ущерба тем заводам и трестам, где работают эти люди?

– На что меняетесь?
– спросил я мужчину, стоявшего передо мной.

– Хочу податься в Норильск... Там быстрей на пенсию выходят.

– Сколько вам до пенсии?

– Если здесь, то девятнадцать, а там всего одиннадцать... А уж потом, - мужчина улыбнулся осторожной, затаенной улыбкой, - жизнь начнется... На юг уеду, огород заведу...

– А что, здесь жизни нет?

Мужчина оглядел меня с головы до ног, отметил, видно, что костюм на мне болтается, пуговицы перешиты, вместо шнурков - веревочки в туфлях, и, покачав головой, усмехнулся:

– Потолки больно низкие.

Я не сразу понял его. Мы вообще-то тяготеем к двусмысленным ответам, оттого уточнил: