Репоpтеp
Шрифт:
– Вы имеете в виду жилищное строительство? Или уровень заработной платы?
– Я имею в виду жизнь, - ответил он.
– Это как?
– А так... Сами, что ль, не знаете? На все лимит и потолок. Хочешь прыгнуть - а нельзя... Или - смысла нет... Спортсмен планку перемахнул ему золотая медаль. А в нашей жизни? Мы же не придурки - ставить мировые рекорды в пустом помещении без зрителей... Медалей хотим... Золотых... А не сатиновых вымпелов...
– Вы кто по профессии?
– Конструктор.
– Где работаете?
– Где надо, там и работаю, - на этот раз мужчина оборвал разговор, демонстративно отвернувшись.
Откуда в нас эта невоспитанность, подумал я. Вспомнил, как военврач, возвращавшийся со мною в поезде из Берлина - в отпуск, на Брянщину, задумчиво говорил: <Знаете, у немецких друзей и порядок, и бананы с миндалем в захудалых деревенских магазинчиках свободно продают, не говоря уж о том, что там же семь сортов колбас и сарделек на кафельной стенке висят и все люди друг к дружке предельно вежливы, я все же испытываю умиление - даже слез сдержать не могу, - когда меня начинают отчитывать в Бресте... Каждый, кому не лень, ругает: и носильщик, и таможенник, и гардеробщик в ресторане, и официант... Они собачатся, а у меня в сердце покой и счастье - свои.
Слова этого молодого военврача с лучистыми глазами, молодого еще, сорока нет, запали мне и сердце. Когда мы прошли досмотр и встретились в ресторане брестского вокзала, я присел к нему за столик: <Чем вы объясните эту вашу умильность к тому, что наши так отчаянно собачатся?> Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, повторив: <Так ведь свои! От иностранного языка устаешь! Да и потом, знаете, горько испытывать ощущение собственной малости... У нас сестры в госпитале гроши получают, а купить есть что, товары хорошие - и ковры, и отрезы, и обувь, особенно <Саламандра>... Ну и наладились наши по воскресеньям обихаживать немецкие огороды за пятьдесят марок в день. Субботу и воскресенье работают - вот и босоножки... У меня сердце сжало, когда сестра милосердия поведала, что, мол, старик хозяин с ней по-русски говорит, добрый дед, с нами воевал, в плену язык выучил... Победители на побежденных вкалывают, разве не обидно?! С тех пор у меня прямо как навязчивая идея - домой, скорее домой, там хоть такого быть не может!>
...Кто ж это писал, что планета наша для веселья мало оборудована, подумал я, наблюдая за тем, как безжизненно-медленно движется очередь на прием к инспектору по обмену с иногородними. Кажется, Маяковский. Неужели он весь мир имел в виду? Или писал про нас, горемык? Во время первой зарубежной поездки в Чехословакию я даже сжимался, когда в магазинах, автобусах, в отеле постоянно слышал вокруг себя неизменно ликующее: <Просим вас>, <Пожалуйста>. Люди произносят это напористо, словно бы агрессивно навязывают тебе вежливость и взаимную уважительность. Отчего же мы - а ведь народ наш добр и отзывчив - так грубы и неотесанны?
...Инспектором оказалась пожилая женщина с нездоровым, землистым цветом кожи; голубые, миндалевидные глаза ее были совершенно инородны на измученном лице.
Выслушав меня, она сказала, что я должен написать заявление с указанием точной даты обмена, когда и кем подписан ордер, на основании каких документов, и указать причину, побудившую меня обратиться с этим вопросом.
Испытывая ноющую тоску, я ответил, что в бюро справок мне объяснили: именно здесь, в этом кабинете, я получу исчерпывающую информацию; обмен состоялся месяц назад. Неужели так много людей из Загряжска уезжают в Курск? Пожалуйста, разрешите мне самому поискать в картотеке.
– Если мы каждому встречному разрешим рыться в картотеке, - ответила женщина, - потом сами ничего не сможем разыскать...
– Сколько времени я должен ждать ответа?
– Две недели.
– У меня путевка в санаторий начинается через пять дней...
– Отдохнете, тогда и придете за ответом.
– Дело в том, что за время моего отсутствия (я не смог сказать <ареста>, вспомнив, как соседка на лестничной клетке боролась с собою, не зная, пустить ли меня в квартиру) моя жена обменялась... И уехала в Курск... С новым мужем... А с ней мои мальчики... Они маленькие еще, понимаете? И я их не видел больше года...
– А где вы были?
И я был вынужден ответить:
– В тюрьме.
Женщина покачала головой, несколько брезгливо поинтересовалась:
– Прописку-то хоть дали? Покажите справку об освобождении.
Я протянул паспорт, который мне вернули утром; женщина прочитала фамилию, лицо ее неожиданно изменилось, глаза сделались еще более яркими, на отечных щеках появился румянец - словно два красных пятачка (видимо, с сосудами у бедняги швах):
– Погодите, погодите! Так вы что ж, тот самый Горенков?!
Я испытал сосущую неловкость, но постарался отшутиться:
– Вы обо мне прямо как об артисте каком...
– Что вы! Ни о каком не артисте! Про вас так много говорят в городе!
Она неожиданно быстро поднялась и открыла дверь в соседнюю комнату:
– Лидочка, достань ящик по обмену с Курском, найди там формуляр на Горенкову...
Та, видимо, слышала наш разговор, потому что сразу спросила:
– Может, она взяла фамилию нового мужа?
Инспектор обернулась ко мне, согласно кивнув:
– А мы по здешнему адресу установим.
Через три минуты Лидочка положила на стол формуляр, и я записал на листочке бумаги улицу и номер дома в Курске, где теперь жили мои дети.
Поблагодарив инспектора, я с трудом удержался, чтобы не спросить ее, зачем же мне было писать заявление и две недели ждать ответа? Она поняла меня; румянец у нее стал еще более нездоровым:
– Не взыщите... Моя Лидочка получает копейки, если я стану загружать ее сверх меры, она просто уйдет... А поди замани сюда кого! Сидеть в душной комнатушке без кондиционера за гроши...
– А если бы клиенты платили вам какой-то процент за услуги? И вы бы прибавили оклад вашим сотрудникам?
Инспектор грустно вздохнула:
– Вы прибавили своим рабочим? Прибавили. Ну, и чем это кончилось? А мы и вовсе отдел исполкома... Какие проценты?! Это ж капитализм чистой воды! С этими процентами мы все наши достижения растеряем...
– Какие именно?
– Ну, как, - она удивилась такому вопросу.
– Бескорыстие, служение общему делу, духовность...
Она резко оборвала фразу, потерла виски мужскими пальцами, привыкшими, видно, к домашней работе; стирка наверняка на ней, ногти чуть отстают, и подушечки словно бы натерты пемзой.
– Отчего в нас так сильна приверженность догме?
– вздохнула она. Диву только даюсь... До сих пор говорим не то, что думаем, а то, что зазубрили в молодости... Оглупили нас, оболванили, как несмышленышей каких...
Инспектор заглянула в бумажку, где я накорябал адрес, и заметила:
– Вы фамилию не записали, ее новую фамилию... Кирьякова... Может, понадобится... И отцовские права вам придется возвращать...
Я не сразу понял:
– Что значит <отцовские права>?
– Вы не в курсе? В формуляре справка... Вас лишили отцовских прав, дело это скандальное, гнусь, конечно, но сами понимаете...