Чтение онлайн

Джордж апеллировал к мелиоративному и оптимистическому духу, который питал либеральные и евангелические реформы до Гражданской войны, но он также связывал американские реформы с транснациональной земельной реформой, особенно в Великобритании и Британской империи. Бедность, утверждал Джордж, не является медленной сортировкой пригодных и непригодных или результатом моральных недостатков бедняков. Вполне конкретные и поддающиеся изменению человеческие причины порождают порок и несчастье: «невежество и алчность, … плохое правительство, несправедливые законы или разрушительные войны». Учитывая возможности Земли, провозглашал он, «Земля в целом еще очень мало населена». [1087]

Книга «Прогресс и бедность» нашла отклик как в старой идеологии свободного труда, так и в зарождающемся антимонополизме. Проза Джорджа колебалась между педантизмом и афоризмом, но когда риторика взлетала вверх, она улавливала время: «Разве это легко, что труд должен быть лишен своего заработка, в то время как жадность накапливает богатство?». Если следовать его рецепту, писал Джордж, «общество… приблизится к идеалу джефферсоновской демократии, к земле обетованной Герберта Спенсера, к отмене правительства. Но правительства только как направляющей и репрессивной силы. В то же время, и в той же степени, для него станет возможным осуществить мечту о социализме». Он рассматривал свою программу как логическое продолжение и поощрение прежней Америки. В аргументации, предвосхитившей Фредерика Джексона Тернера, Джордж объяснял превосходство существующих американских «условий и институтов» обилием, дешевизной и плодородностью земли, открытой для иммигрантов. Но «республика вступила в новую эру, эру, в которой монополия на землю будет проявляться с ускоряющимся эффектом». [1088]

Утверждение, что старые американские условия исчезают, а вместе с ними и лучшие черты американского общества, лежало в основе антимонополизма, и это придавало Прогрессу и Бедности силу. Страна не могла ни идти назад, ни продолжать жить по-старому. Джордж соизмерял свой оптимизм по поводу возможности перемен с надвигающейся катастрофой. Если ничего не предпринять, чтобы замедлить «тенденцию к неравному распределению богатства и власти», то склонность «богатых становиться еще богаче, бедных — еще беспомощнее и безнадежнее, а среднего класса — вытесняться» приведет Америку к упадку. «Трансформация народного правительства самого мерзкого и унизительного вида, которая неизбежно должна произойти в результате неравного распределения богатства, — это не дело будущего. Она уже началась в Соединенных Штатах и быстро происходит на наших глазах». [1089]

Послание Джорджа нашло отклик в иммигрантской рабочей прессе. В 1877 году газета New York Labor Standard, которую редактировал ирландский социалист, сетовала: «Было время, когда Соединенные Штаты были страной рабочих, …землей обетованной для рабочих… Теперь мы живем в старой стране». Почти десятилетие спустя Детройтский Рабочий Листок использовал почти такие же слова: «Раньше Америка была землей обещаний для бедных… Золотой век действительно закончился — на его место пришел железный век. Железный закон необходимости занял место золотого правила». [1090]

Джордж завершил книгу «Прогресс и бедность» одним из тех громогласных изречений, которые так любила Америка позолоченного века: «Позволяя монополизировать возможности, которые природа свободно предоставляет всем, мы игнорируем основной закон справедливости». Но единый налог обещал миру «равенство в распределении богатства и власти; мы упраздним бедность; укротим безжалостные страсти жадности; иссушим источники порока и несчастий; зажжем в темных местах светильник знания; придадим новую силу изобретениям и новый импульс открытиям; заменим политическую силу политической слабостью; сделаем невозможными тиранию и анархию». [1091]

Если читатель принимал предпосылки Джорджа, его анализ казался логичным, тщательно обоснованным и легко воплощался в политическую программу. Для Джорджа все было построено на «тех, кто получает богатство непосредственно от природы». Бедность существовала в разгар прогресса, потому что с ростом населения прибыль, которая должна идти на капитал и труд, вместо этого превращалась в незаработанную прибавку к ренте. Этот анализ понравился нации с аграрными традициями, для которой труд на земле был основополагающим и которая с глубоким недоверием относилась к богатству, которое, казалось, проистекало из простого обмена бумагами; но он также был причудливым, редукционистским и полным непредвиденных последствий. Она обещала заставить владельцев расширять производство, чтобы сохранить право собственности на свою землю даже при отсутствии рынка для того, что они производят. Она сводила мир природы к набору ресурсов, и в этом она не сильно отличалась ни от корпоративного капитализма, ни от более поздних прогрессивных сторонников охраны природы. [1092]

Изначально Генри Джордж восхищался Гербертом Спенсером, который в более раннем воплощении выступал против частной собственности на землю, но Спенсер отказался от подобных взглядов. Джордж стал считать его никудышным фаталистом, комфортно живущим среди массовых страданий. Самнер предсказуемо осудил и отверг «Нищету и прогресс», хотя его анализ индустриального общества, если не его суждения о нем, во многом совпадали с Джорджем. [1093]

По сравнению с тем, как они принимали Генри Джорджа, большинство британских интеллектуалов делали реверансы и скреблись перед Хоуэллсом, но британские реформаторы приветствовали Джорджа. Американская Земельная лига — американцы ирландского происхождения, выступающие за независимость Ирландии и земельную реформу, — уже приняла его, и он с энтузиазмом поддержал ирландских земельных реформаторов и ирландских реформаторов. «В деле Ирландской земельной лиги, — заявил он, — лучшими мужчинами были женщины». Джордж посетил Ирландию и объехал всю Великобританию в 1881–82 и 1883–84 годах. Не только аренда и массовые несчастья Ирландии сделали Джорджа актуальным. В стране, где только 360 человек владели четвертью земли во всей Англии и Уэльсе, а 350 землевладельцев в 1873 году владели двумя третями Шотландии, Джордж вряд ли мог быть проигнорирован. Респектабельная пресса гораздо чаще нападала на Джорджа и очерняла его, чем восхваляла, но он понимал, что очернение — это знак того, что британцы должны воспринимать его всерьез. Обличение обеспечивало публичность его идей, и он собирал большие, часто обожающие толпы. Сидни Уэбб, который был социалистом, приписывал Джорджу, который им не был, возрождение британского социализма. [1094]

Способность Хоуэллса чувствовать себя одновременно пунцовым и тускло-пурпурным по возвращении в Соединенные Штаты отражала брожение в американской политике и религии и ослабление влияния либеральной ортодоксии на респектабельное мнение. Популярные радикалы вроде Джорджа, христианские реформаторы, принявшие Социальное Евангелие, новые ученые-социологи в расширяющихся американских университетах — все это заставляло таких людей, как Годкин, казаться старомодными, а интеллектуалов вроде Самнера — изолированными и осажденными. Либеральный прилив все быстрее и быстрее утихал.

Хоуэллс мучился из-за индустриальных Соединенных Штатов, которые встретили его по возвращении, как по личным, так и по интеллектуальным и моральным причинам. В 1880 году шестнадцатилетняя дочь Хоуэллса, Уинни — яркая, очаровательная, привлекательная и зеница ока своего отца — заболела, как заболели многие женщины и мужчины Позолоченного века. Она вдруг не смогла без посторонней помощи пересечь комнату. Ей пришлось бросить школу. Уинни заболела в тот же год, когда Джордж Миллер Бирд опубликовал книгу «Американская нервозность». Он придумал новое слово — «неврастения» — для описания нового, по его мнению, явления — «недостатка нервной силы». Симптомы этого явления были озадачивающими и разнообразными: желание возбуждения и стимуляции в сочетании со страхами, которые варьировались от страха остаться одному до страха быть напуганным и «страха перед всем». Шарлотта Перкинс Гилман, чей рассказ «Желтые обои», запечатлевший болезнь, стала и ее жертвой. Она писала в своей автобиографии: «Все болезненные ощущения, стыд, страх, раскаяние, слепое гнетущее смятение, абсолютная слабость, постоянная боль в мозгу, наполняющая сознание теснящимися образами беды». Конечным и определяющим результатом стал паралич воли, поразивший Уинни. [1095]

Причиной, по общему мнению врачей, была сама современная жизнь: ее шквал информации, шума и отвлекающих факторов, ее роскошь и постоянные требования. Она обезбожила мужчин и дефеминизировала женщин, в результате чего и мужчины, и женщины стали «сверхцивилизованными»: нервными, искусственными, слабыми, оторванными от настоящих эмоций и жизненного опыта. Интроспекция протестантизма эпохи Реформации, некогда посвященная наблюдению за душой и шансами на спасение, превратилась в болезненное состояние и трансформировалась в простую самонаблюдение. Гилман отметила важный аспект своего собственного случая. По сути, у нее была аллергия на дом. Хотя она любила своего мужа и ребенка, она «видела суровый факт — мне было хорошо вдали от дома и плохо дома». [1096]

Неврастения, по-видимому, означала крах характера. Характер имел значение для викторианцев, и он имел значение для Хоуэллса — в его писательстве, политике и жизни, хотя его представления о характере были противоречивы. Как литературный критик и романист, он связывал персонажей с «характером». Хорошая художественная литература показывала, как судьбы героев романа вырастают из их характеров и раскрывают действие непреложных нравственных законов. Такие непреложные законы означали, что история не имеет значения, разве что в качестве местного колорита. Исторические факты, как сказал один из его персонажей, «не должны иметь значения», потому что нравственный закон одинаков во все времена и во всех местах. История не меняла главного: человеческой природы и нравственного закона. Все, везде, во все времена маршировали под один и тот же барабан. И все же, будучи начинающим реалистом, Хоуэллс считал, что в основе художественной литературы должны лежать персонажи — узнаваемые человеческие существа, реальные люди. Сюжет должен разворачиваться на основе их повседневной борьбы в узнаваемом времени и месте. Хоуэллс тщательно описывал бурную современную историю Позолоченного века, потому что писатели должны были правильно описывать конкретные исторические миры, чтобы сделать жизнь и борьбу своих персонажей реальной. В его произведениях проявилось напряжение между Хоуэллсом-реалистом, который хотел точно и полно изобразить свое общество, и Хоуэллсом-либералом, для которого мораль была вопросом непреложного закона. [1097]