Чтение онлайн

Блейн, при всем своем культивировании ирландцев, пострадал от невнимательности, когда на встрече с протестантским духовенством пропустил мимо ушей обличение демократов как партии «рома, романизма и мятежа». Демократы ухватились за это. Блейн не оказал себе никакой услуги, посетив в тот же день ужин в ресторане Delmonico’s со своими сторонниками-миллионерами, включая обычно затворника Джея Гулда. Пулитцер, который сам был миллионером, украсил первую полосу «Уорлд» карикатурой «Королевский пир Валтасара Блейна и денежных королей». На переднем плане бедная семья просила еды. «Почитание мамоны», — гласил заголовок. Пулитцер отождествлял ведущих людей на банкете — Гулда, Карнеги, Джона Джейкоба Астора, Чонси Депью, Г. М. Флаглера, Д. О. Миллса, Сайруса Филда и других — с Уолл-стрит, с нью-йоркскими и калифорнийскими банками, с монополией и неравенством. Они были правящими фиурами американского фиаско и корпоративного капитализма. [1126]

Меню, ставшее предвыборным документом, распространенным демократами, на самом деле было относительно сдержанным для Delmonico’s, и уж точно менее экстравагантным, чем обед для кандидата от демократов Уинфилда Скотта Хэнкока в 1880 году. Американская кухня больше не оскорбляла, как сообщали европейцы в начале века, все чувства, кроме слуха. По крайней мере, в Нью-Йорке американцы были готовы попробовать разные кухни, но повара ресторана Delmonico’s не просто привезли французскую кухню в Соединенные Штаты, они приправили ее американскими излишествами. Банкет Блейна неустанно продолжался от устриц, через супы из морепродуктов, закуски, три вида рыбы, говядину, шербет, птицу и десерты. Это было, конечно, сдержанно по сравнению с искусственными озерами и плавающими лебедями, которые иногда украшали светские ужины в ресторане. Даже посетители выглядели по-птичьи: женщины, украшенные перьями, и мужчины в смокингах были похожи на пингвинов, курящих сигары. [1127]

Блюдо перед десертом запечатлело эпоху. Ортолан — это маленькая птичка, похожая на зяблика. Певчие птицы весят меньше унции, но если их посадить в беспросветную клетку, они будут наедаться просом, виноградом и инжиром, увеличиваясь в размерах до четырех унций жира. Повара топили их в арманьяке, запекали и сжигали в огне. Обедающие ели их целиком, с внутренностями. [1128]

Кливленд победил в Нью-Йорке с перевесом менее чем в тысячу голосов, а вместе с ним и на выборах. Перевес был настолько незначительным, что аналитики могли с полным основанием приписать его поражение любой из нескольких причин — или всем вместе. Это мог быть Конклинг, который отказался вести кампанию за Блейна, заявив, что, хотя он и был адвокатом, он не «занимается преступной практикой». В 1880 году округ Онейда, где проживали избиратели Конклинга, имел республиканское большинство в две тысячи голосов. В 1884 году он отдал предпочтение Кливленду. Но это могли быть карикатуры Пулитцера или отчуждение республиканцев от нью-йоркских католиков. Демократы впервые со времен Гражданской войны контролировали Белый дом. [1129]

Хоуэллс считал, что с победой Кливленда «великий цикл подошел к концу; правление лучших в политике на протяжении четверти века закончилось. Теперь мы снова будем иметь худших». Это было удивительное мнение, как с точки зрения оценки последних двадцати лет, так и с точки зрения предсказания того, что замена президента-демократа на ряд в основном неэффективных президентов-республиканцев при продолжающемся разделенном Конгрессе равносильна трансформационным изменениям. «Лучшим» в Республиканской партии было ее упорство в защите прав освобожденных, но Блейн отказался сделать репрессии на Юге вопросом предвыборной кампании. Он сделал это только после своего поражения. «Ход дел на Юге, — заявил он, — уничтожил политическую власть более чем шести миллионов американских граждан и передал ее с помощью насилия другим». Это, конечно, правда, но это не та почва, на которой боролись республиканцы. [1130]

Кливленд был плохо подготовлен к работе в Белом доме. Гораций Уайт, который переехал из Чикаго и был редактором New York Evening Post, взял у него интервью и нашел его понимание национальных вопросов «крайне слабым». Чарльз Нордхофф из «Нью-Йорк Трибьюн» считал, что он был «удивительно невежественен в федеральных вопросах и политике». Расплывчатые обещания хорошего правительства привели его к власти, но ему придется превратить обещания в политику, и, как писал Нордхофф, ему «придется нелегко». [1131]

Гровер Кливленд был либералом, избранным при поддержке республиканцев-магнатов, и его избрание заставило либерализм казаться гораздо более энергичным, чем он был на самом деле. На заводах и в городах страны либерализм выглядел антикварным и практически бессвязным, но в Вашингтоне он все еще сохранял жизнь. Кливленд выступал за экономию, честность, эффективность, золотой стандарт и снижение тарифов. Он рассматривал Запад как надежду на свободный труд и обещал обеспечить его резервирование для настоящих поселенцев, а индейцев поставить на путь «образования и цивилизации… с целью получения ими окончательного гражданства». Он обещал защитить «освобожденных в их правах» — обещание, которое успокоило Фредерика Дугласа, но к 1880-м годам все обещания демократов в отношении освобожденных оказались пустыми. До конца века ни один демократ не проголосовал за законопроект о гражданских правах. Кливленд считал чернокожих, особенно южан, ленивыми и нерасторопными. [1132]

В 1884 году Хоуэллс проголосовал за Блейна — неловкое голосование для человека, столь преданного своему характеру. Политика Хоуэллса все еще отходила на второй план по сравнению с его писательством и критикой, а писательство и критика, как он опасался, отходили на второй план по сравнению с его рвением заработать деньги, необходимые для содержания дома в Бэк-Бей рядом с Оливером Уэнделлом Холмсом-старшим; его желанием финансировать дебют своей больной дочери Уинни в бостонском обществе; и его потребностью помочь своему стареющему отцу. Его представления о том, чем должна заниматься литература, становились все более ясными. Он согласился со своим другом Генри Джеймсом в том, что главная цель романа — отображать жизнь. Хоуэллс превозносил «простую обнаженную человечность» в художественной литературе, но Джеймс отмечал ограниченность Хоуэллса. Его любовь к «обыденным, непосредственным, привычным и вульгарным элементам жизни» не позволяла ему в полной мере воспринимать «удивительное и несочетаемое». Он чувствовал себя наиболее комфортно в «умеренной, оптимистичной, домашней и демократичной». [1133]

Но Хоуэллс становился человеком, который, по его собственным словам, «не хочет и не может продолжать делать то, что уже было сделано». В 1886 году он опубликовал «Зарядку для министра» и был поражен тем, как быстро его критики перешли на «джентльменскую почву», нападая на него за то, что он пишет о простых людях с обычной жизнью. Как он писал Генри Джеймсу, они упрекали его «за то, что он ввел их в низкую компанию». Он воспринял это как ответ на его «откровенность в отношении нашей цивилизации», то есть на то, на что Джеймс сомневался, способен ли Хоуэллс. Нападки, которые, по мнению Хоуэллса, приближались к личной диффамации, продемонстрировали, как легко шокировать газетных обозревателей и благовоспитанных читателей. Он воспринял это как свидетельство того, что «очень, очень мало культуры и элегантности, которыми покрыли себя наши утонченные люди, похоже, ожесточили их сердца против простого народа: они, кажется, презирают и ненавидят его». Хоуэллс критиковал либеральный культурный проект, который закрепил в качестве джентльменства и хорошего вкуса ту самую посредственность и самодовольство, которые он должен был вытеснить. [1134]

Хоуэллс нанес сильный удар по романтике, деликатности и возвышенности проекта джентльмена и презирал его отказ иметь дело с реалиями, с которыми сталкивалась нация. Его меняющаяся политика стала частью его литературной критики. В январе 1886 года он начал вести ежемесячную колонку Editor’s Study для Harper’s Weekly. Журнал хорошо платил ему за это. Он поздно начал читать Льва Толстого и Федора Достоевского, но теперь стал их американским защитником и ярым приверженцем литературного реализма, который они представляли. В его похвале «Анне Карениной» Толстого заключено его евангелие: «Читая дальше, вы говорите не „Это похоже на жизнь“, а „Это и есть жизнь“». «Целью романа было „Истинное“». Но Толстой, писал он в частном порядке, сделал так, что у Хоуэллса «испортилось все удовольствие от обладания». Толстой жил по неизменному христианскому нравственному закону. Он показал Хоуэллсу «полный эгоизм и недостаточность моей прошлой жизни», но тот не мог понять, как толстовское решение — простая жизнь в деревне среди крестьян — помогло, «кроме того, что оно делает всех одинаково бедными и избавляет от угрызений совести». [1135]

Хоуэллсу исполнялось пятьдесят, и это казалось ему старостью. Он уже не «планировал так много», как раньше. Его сестра только что умерла от малярии, а дочь Уинни, жившая с неврастенией, которую врачи не могли ни расшифровать, ни вылечить, металась между надеждой на улучшение и душераздирающим упадком. Он возлагал большие надежды на двух других своих детей, но жизнь уже не казалась ему такой радужной и многообещающей, как раньше. [1136]

Американцы XIX века были больным народом. Снижение практически всех показателей физического благополучия лежало в основе в основном городского экологического кризиса Позолоченного века, который люди осознавали, но не могли ни назвать, ни полностью понять. По самым основным стандартам — продолжительность жизни, уровень младенческой смертности и рост, отражающий здоровье и питание детей, — американская жизнь становилась все хуже на протяжении XIX века. Хотя экономисты настаивают на том, что реальная заработная плата росла на протяжении большей части Позолоченного века, люди, которые праздновали свой прогресс, на самом деле шли назад — становились короче и умирали раньше — вплоть до 1890-х годов. Реальные улучшения наступили в основном в двадцатом веке. [1137]