Чтение онлайн

Бокс, пристрастие Теодора Рузвельта, находился на границе респектабельности. «Научные» спарринги, а затем и бокс по правилам маркиза Куинсбери были законными, а призовые бои, особенно бои голыми кулаками, становились незаконными. Профессиональные призовые бои по новым правилам стали в подавляющем большинстве иммигрантским и, в меньшей степени, черным видом спорта. Эти бойцы приобретали свои навыки на улицах в качестве самозащиты или защиты от конкурирующих групп или банд, а затем оттачивали их в захудалых спортзалах. Лучшими бойцами 1880–1890-х годов были ирландцы. Джон Л. Салливан, чемпион в тяжелом весе с 1882 по 1892 год, узаконил правила Квинсбери и стал самым известным американским спортсменом своей эпохи. Он перенес жесткость рабочего класса с улиц в новый мир профессионального спорта. Он символизировал парадоксальное героическое самообольщение, пока его напряженные тренировки не перестали уравновешивать его разгульную жизнь и гулянки. К началу века в мире появились чемпионы-евреи, за ними последовали другие этнические группы. [1754]

Когда Джордж Вашингтон Планкитт купил билеты, чтобы поддержать местную бейсбольную команду, это был маленький жест, который указывал на более масштабную закономерность: в популярной культуре вещи, которые часто считаются самыми квинтэссенциально американскими, с наибольшим энтузиазмом принимались детьми иммигрантов. Бейсбол был тем видом спорта, где наиболее ярко проявлялись запутанные этнические, расовые и социальные противоречия городской Америки. Как и практически все другие командные виды спорта, это была мужская игра, но она имела широкий географический и социальный охват. Индейцы с энтузиазмом приняли ее. В нее играли вдоль мексиканской границы и распространяли через нее. Но в основном, особенно в профессиональной форме, это была городская игра, в которую играли и смотрели представители всех социальных слоев, которые могли, по крайней мере на данный момент, претендовать на большую идентичность через команду и место, которое она представляла. [1755]

Когда отцы-иммигранты смотрели на бейсбол или Дикий Запад и видели в них ребячество, они упускали существенную часть и того, и другого. Эти игры были бизнесом, от которого веяло той самой американской современностью, которая одновременно привлекала и отталкивала самих иммигрантов. Альберт Гудвилл Сполдинг сделал свою спортивную карьеру и создал знаменитую компанию по производству спортивных товаров. Сын Среднего Запада, который всегда говорил правильные вещи о бейсболе как об инструменте воспитания характера, он знал, что это еще и способ подняться в мире. [1756]

Буффало Билл Коди также принимал капиталистическую современность. Дикий Запад использовал наемных рабочих и зависел от современной рекламы и парового транспорта, чтобы изобразить исчезнувший мир, в котором не было всего этого. Коди и его труппа путешествовали на специальном поезде. Они создали палаточный городок, часто вокруг парка — иногда парка, созданного ими самими, — и использовали генераторы для проведения ночных шоу под электрическим освещением. Лагеря Дикого Запада представляли собой переходные современные города — противоположность палаточным городкам, — которые заслужили похвалу за санитарные условия и здоровье. [1757]

Внутри палаточного городка, особенно к 1890-м годам, существовал мир, столь же разнообразный, как и иммигрантские кварталы. На Диком Западе выступали индейцы, а также мексиканские вакеро и члены оркестра, которые, как и некоторые ковбои, были детьми иммигрантов. К 1894 году, когда Коди выступал в Бруклине с полугодовым концертом, «Дикий Запад» принял новый формат. Теперь это был Дикий Запад и Конгресс грубых всадников мира. В шоу участвовали казаки, гаучо, цыгане, немцы, англичане, арабы и туркмены — своего рода конный эквивалент этнических выставок Бруклина и Нью-Йорка. [1758]

Авраам Кахан понял более широкие контуры спорта и развлечений. Позже, в 1890-х годах, когда Коди снова выступал в Нью-Йорке, Кахан брал интервью у Буффало Билла на английском языке, а у его казаков — на русском. Еврейскому иммигранту, чьи единоверцы страдали от нападений казаков в России, интервью с казаками, выступающими на Диком Западе, показалось удивительным; однако казаки оказались вовсе не казаками, а грузинами, которые, как и русские евреи, были подданными Российской империи. Грузины не были впечатлены американскими ковбоями. Американские наездники были «довольно хороши», признал лидер грузин, но «в них нет ни огня, ни сладости, даже если они знают свое дело». [1759]

Буффало Билл, безусловно, знал свое дело, и Кэхен знал, что Коди его знает, и понимал, насколько это сложный бизнес. Коди занимался популярными развлечениями, и у него это хорошо получалось; тем не менее, он всегда отказывался прикреплять слово «шоу» к своим развлечениям, настаивая на том, что они носят образовательный характер. Предполагалось, что обучение будет проходить в духе американизма — покорения дикости, распространения домашнего очага — а зрителями будут американские семьи. Однако аудитория оказалась интернациональной, поскольку шоу путешествовало, и, в некотором смысле, интернациональной даже на родине, поскольку он привлекал иммигрантов. Однако аудитория никогда не была пассивной, и шоу не могло быть просто дидактическим. И это делало популярную культуру сложным бизнесом.

В популярной культуре, религии, политике и еще большем количестве аспектов американской жизни иммигранты начали преобразовывать институты, которые должны были преобразовать их. Они не превращали их в версии старого мира, да и не собирались этого делать. Те, кто тосковал по старому миру, могли вернуться в него и часто возвращались. Вместо этого иммигранты создали более сложный американский мир.

Лиззи Борден родилась в Фолл-Ривере, штат Массачусетс, в 1860 году и продолжала жить там в 1890-х годах. За время ее жизни Фолл-Ривер превратился в крупнейший центр хлопководства на континенте. Каждое утро ирландцы, франко-канадцы и португальцы шли по улицам на фабрики, где работали по десять часов в жару летом и в холод зимой, среди постоянного шума и пыли. Более 55 процентов рабочих на мельницах составляли дети.

Бордены, считавшиеся одной из самых богатых семей в Фолл-Ривер, не разделяли этих трудностей. Рабочие были католиками, а Бордены — прихожанами Конгрегационной церкви. Лиззи состояла в WCTU и была секретарем-казначеем местного общества «Христианские усилия». Она путешествовала по Европе. Но ее жизнь и жизнь ее сестры не соответствовала богатству их отца. Они жили не в районе Хилл, где обитали богатые янки, а на Второй улице, в окружении ирландцев среднего класса. Эндрю Борден был если не скрягой, то скупым человеком, который берег каждый доллар. Его собственный отец пал в этом мире, и он не собирался падать дальше. Мачеха Лиззи, Эбби, не была ни красивой, ни родовитой, и падчерицы обижались на нее, боялись, что она уменьшит их наследство, и винили ее в собственном несчастье. [1760]

Лиззи Борден было тридцать два года, она не была замужем и по-прежнему жила в отцовском доме под контролем родителей, а ее жизнь сводилась к выполнению респектабельных добрых дел. Ее моральный авторитет не приносил ни экономического, ни политического влияния. В отличие от Фрэнсис Уиллард или современницы Борден Джейн Аддамс, она не осмеливалась претендовать на более широкий авторитет. Она не избавилась от стремления к комфорту и социальному положению. Налицо были признаки как беспорядка, так и недовольства. Среди местных купцов она имела репутацию клептоманки. Купцы выставляли счета ее отцу, который платил. [1761]

4 августа 1892 года, в середине дня, кто-то убил топором Эбби Борден, а затем, часом позже, Эндрю, вернувшегося домой вздремнуть. Дома были только Лиззи и горничная-ирландка Бриджет Салливан, которая, как и 60 процентов женщин ирландского происхождения в США, была домашней прислугой. Убийства произошли в разных комнатах, и ни Салливан, ни Лиззи не сообщали о посторонних. Первые подозреваемые, которых назвала Бриджет, были, как и она, иммигрантами — португальский рабочий и швед, но у них было алиби. Лиззи была обвинена в убийстве через три недели после преступления, что породило детский стишок: