Чтение онлайн

Любовь между ними была так очевидна, что я не раз плакала от одной лишь мысли об этой утрате.

Я настолько погрузилась в их мир, что с трудом помню, как заселялась в отель. Не осмотрев номер, я бросила чемодан и уставилась в потолок, пока наконец не смогла выхватить несколько беспокойных часов сна. Чувствуя себя сумасшедшей от собственных поступков, я решила после пробуждения, что должна довести до конца эту вызванную эмоциями, плохо продуманную авантюру. Всё так же растерянная – джет–лаг дал о себе знать, – я натягиваю предложенную куртку с тихим «спасибо» и присоединяюсь к Истону у заднего борта его грузовика. Мы начинаем безмолвную прогулку, и ткань его куртки согревает меня, а с воротника доносится землистый запах берёзовой коры. Этот аромат божественен и утешителен.

Позволяя Истону идти впереди, я следую за ним по небольшой улице, заполненной магазинчиками, – похоже, рассчитанными на туристов. Всё выглядит живописно, почти романтично: солнце пробивается сквозь цветущие кроны, озаряя могучие ветви высоких деревьев, выстроившихся по обеим сторонам улицы.

Истон слегка сбавляет шаг, словно и сам любуется пейзажем, затем поворачивает на тротуар, ведущий мимo Амфитеатра Мural в Сиэтл–центре, остающегося слева от нас. Над огромным, с киноэкран, полотном мурала панорамно возвышается Спейс–Нидл. Остановившись, я быстро делаю снимок на телефон, пока Истон целеустремлённо шагает впереди. Только сейчас я могу по–настоящему рассмотреть его фигуру. Рост – где–то метр восемьдесят восемь – девяносто. Плотно сидящие джинсы подчёркивают и мускулистые бёдра, и более чем выдающиеся ягодицы. Простая облегающая майка обрисовывает стройную талию, обтягивает мускулистую спину и плотно сидит на широких плечах и выступающих бицепсах.

Он явно следит за собой и находится в превосходной форме. Если судить лишь по внешности, его генетика сделает его идеальным, сногсшибательным фронтменом.

В таверне, когда он снял кепку, и его густые тёмные волосы рассыпались чуть ниже ушей, оттеняя тёмные ресницы и линию подбородка, у меня на мгновение перехватило дыхание. В движении его присутствие ещё нереальнее, он бросает на меня взгляд, резкий профиль и притягательный взгляд будто прожигают меня насквозь, пока я догоняю его.

Проснувшись и торопясь собраться, я нанесла на лицо лишь самый необходимый минимум. И если его помятый вид ««мне все до лампочки» смотрится так, будто он в нём родился, то я выгляжу так, будто мне не помешал бы урок по уходу за собой, что несравнимо с моим собранным повседневным образом дома. Но я не могу сказать, что жалею о том, что проспала, уверена, появись я в баре в чём–то деловом, он не удостоил бы меня и тех пяти минут, что дал изначально.

Пара торопливых шагов, и мы у входа в «Chihuly Garden and Glass». Я только собираюсь достать банковскую карту для оплаты билета, как Истон уже убирает кошелёк в карман джинсов, держа в руке два входных талона. Я скрываю недоумение от того, зачем мы здесь, и просто следую за ним без лишних слов, потому что потеряла контроль над этим днём с той самой секунды, как села в его грузовик.

Через несколько минут мы входим в затемнённый зал, в центре которого сияет стеклянная инсталляция. Истон отходит в сторону, пропуская посетителей, и создаёт значительную дистанцию между нами и фотографирующими, пока сам смотрит на море разноцветного выдувного стекла. Стоя у дальней стены, я несколько неуютных минут играю вдоль, прежде чем наконец решаюсь заговорить.

– Ладно, ты доказал свою точку зрения. Ты человек немногословный, – шепчу я. – Зачем мы здесь?

– Я не был здесь с детства, – задумчиво произносит он, словно отвечая в первую очередь самому себе, а не на мой вопрос.

– Хорошо. А зачем здесь я?

– Ты в Сиэтле впервые. – Это не вопрос, и ему не следовало бы этого знать, но факт, который я сама легко выдала. Сейчас я – лишённая сна, бестолковая, эмоциональная развалина из–за открывшейся правды о прошлой жизни моего отца и моего собственного обмана. И всё же я полна решимости попытаться вернуть хоть какой–то контроль. Пока я размышляю, как бы сделать лучше, чувствую, как силы окончательно покидают меня.

– Мы ещё пойдём на Спейс–Нидл? Как насчёт рынка Пайк–плейс? – ехидничаю я, прекрасно зная о самых популярных туристических местах города.

Он кивает в сторону стеклянной инсталляции.

– Ты не считаешь, что увиденное того стоило? – В его глазах горит восхищение, когда он бросает на меня быстрый взгляд.

– Не могу знать. Я не платила за вход. Спасибо тебе за это, кстати... и это прекрасно, но...

– Но?

– Но я не пишу дежурную статейку для галочки, Истон.

– Ты же сейчас вообще ничего не пишешь, не так ли?

Я отвожу взгляд.

Его взгляд прикован к моему профилю, пока я кусаю губу и засовываю руки в карманы его куртки. Среди содержимого нащупываю зажигалку, булавку и вытаскиваю упаковку – двойной набор презервативов LELO HEX XL. Я широко раскрываю глаза, взгляд взлетает к нему, но его выражение не меняется ни на йоту, пока я быстро засовываю упаковку обратно в карман.

– Поздравляю, – сухо бормочу я, закатывая глаза, и устремляю взгляд на ярко освещённую инсталляцию.

Мы стоим в тишине ещё несколько секунд, прежде чем я снова заговариваю.

– Ты никогда не давал интервью, – шепчу я.

– Нет.

– Так почему бы мне не стать первой?

Он иронично качает головой, явно давая понять, что не верит мне. Он чувствует скрытый мотив моего визита, и с каждой минутой, что я остаюсь уклончивой, даю ему всё больше поводов для подозрений. Спасаясь от его ускользающего взгляда, я отхожу от Истона к краю инсталляции. Ярко–красные стеклянные стебли, похожие на молнии, окружают небольшую группу жёлтых стеклянных «кувшинок». Чуть дальше зелёные шипы обрамляют и подчеркивают часть композиции, а рядом с ними собрались такие же стебли индиго–синего цвета вокруг большой, закрученной груды стекла с красным основанием и неоново–жёлтой верхушкой. Кажется, будто вся инсталляция развивается, тянется к чему–то высшему. Чем больше я вглядываюсь, тем больше растёт моё восхищение воображением и мыслью, вложенными в работу, и симфонией красок, расположенных в ошеломляющих узорах. Всё это соединено вместе так, что по идее не должно гармонировать, но гармония возникает совершенно естественно.

Почувствовав Истона за спиной, я ощущаю лёгкое прикосновение к кончикам своих волос, и всё моё тело мгновенно покрывается мурашками.

Он только что тронул мои волосы?

Почувствовав, что он окружил меня своим присутствием, я склоняюсь к воротнику его куртки, снова вдыхая его запах. Это опьяняет – осознание, что он стоит у меня за спиной, и, возможно, он так же заинтересован во мне, как и я в нём.

Я делаю выдох, ощущая некую интимную перемену между нами, и острая потребность объясниться чуть откровеннее выходит на первый план. Надеюсь, это поможет мне опустить хотя бы на сантиметр его, казалось бы, неприступную защиту. Его язык любви, кажется, состоит из честности, и если я хочу получить хоть каплю того понимания «другой стороны», которое ищу, мне придётся быть с ним начистоту. Уже чувствуя себя exposed за такое короткое время из–за его острого восприятия и пронизывающего взгляда, я решаю начать с личной правды.

– Есть известная фотография, – произношу я хрипло, – под названием «Стервятник и девочка». Её сделал фотожурналист Кевин Картер. – Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Я вижу, как его взгляд скользит по моему профилю, освещённому отблесками от подсвеченной скульптуры. – Ты слышал о ней?

Он мягко качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

– На этой фотографии суданская девочка умирает от голода. – Образ, который я днями напролет разглядывала в прошлом, всплывает в памяти без малейших усилий. – Она стоит на коленях, сгорбившись, словно в отчаянной молитве. – Я вызываю в памяти детали снимка, и они проступают всё четче. – На ней нет ничего, кроме ожерелья, её тело – кожа да кости, ясно, что она на грани смерти. Она выглядит такой маленькой, такой беззащитной, и кажется очевидным, что её время на исходе. И, Господи, – голос предательски дрожит, пока Истон делает шаг ко мне, – прямо позади неё сидит стервятник, почти такого же размера, как она. Его присутствие зловеще, потому что понимаешь – он просто ждёт шанса растерзать её. – Я сглатываю, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

– В общем, фотография была опубликована в New York Times, и Картер получил за неё Пулитцеровскую премию. Но единственным вопросом, который возник у меня после того, как я увидела снимок, был: что ОН сделал, чтобы защитить её, после того как щёлкнул затвором? – Во мне просыпается гнев, который я испытала тогда, и та путаница в отчетах, которую я нашла в сети. – И я была не одна. Вскоре и газету, и самого Картера подвергли жёсткой критике из–за судьбы девочки и того, что он лично предпринял для неё после съёмки. Понимаешь, по меркам профессии, Картер выполнил свою работу. Он сообщил правду о ситуации с помощью мощного снимка, привлёк внимание к голоду. Но то, что его последующие действия были поставлены под вопрос, – это уже совсем другая история.