Чтение онлайн

Эта картина снова проносится в моём сознании, навсегда выжженная в памяти.

– По–моему, никогда не должно было возникнуть такой путаницы в истории о том, что случилось после того, как он сделал тот снимок. В одном отчёте говорилось, что он стоял рядом с ожидающим самолётом, использовал длиннофокусный объектив для съёмки, и у него не было возможности помочь. – Я качаю головой. – Оправдание, которое я нашла непростительным. Как может любой живой человек уйти от умирающего ребёнка, которого вот–вот растерзает птица? – Я закрываю глаза с отвращением. – Мало того, что совсем другая группа людей в итоге расследовала, что случилось с тем голодающим ребёнком – который, кстати, оказался мальчиком – уже после того, как фото было сделано. Изначально было столько противоречивых сообщений, что установить факты казалось невозможным.

Несколько секунд длится тишина, прежде чем Истон нарушает её.

– Что случилось с ним?

– Он не умер в тот день, и, согласно рассказу Кевина, он отогнал птицу, а «девочка» смогла добраться до лагеря, где разгружали еду. Меня до сих пор бесит, что Кевин получил величайшую награду за этот кадр, но ни разу не озаботился сам узнать о её судьбе. Беспокойство других и критика, которую он получил за то, что не знал этого после съёмки, стали для меня переломным моментом. Там и тогда я решила, каким именно искателем правды и журналистом я хочу быть, и что я никогда не буду стремиться стать Кевином Картером.

Я смотрю на Истона.

– И я не буду стервятником. – Его взгляд буравит меня. – И не буду тем, кто их кормит. Если ты не понимаешь или не хочешь знать обо мне ничего другого, просто запомни это.

Я снова смотрю на скульптуру.

– Но в этом–то и дело, что всё зависит от восприятия. Изначально я ненавидела Кевина за его бездействие и туманные отчёты о последствиях, поддалась негативным суждениям о его решении и характере... пока не узнала, что спустя несколько месяцев он покончил с собой из–за депрессии. Очевидно, его работа сильно на него давила. Сопереживание тому, свидетелем чего он стал за свою карьеру, серьёзно подорвало его психическое здоровье.

В предсмертной записке он написал, что не в силах вынести всю боль этого мира. Полагаю, негативная реакция на тот снимок тоже к этому причастна. Хотя фото было сделано за два десятилетия до моего рождения, я была так же виновата – как и все, спешила его осудить. Возможно, он солгал, чтобы сохранить лицо. А может, он уже был так измучен увиденным, что был не в том состоянии, чтобы вмешаться, – слишком занят поисками причин продолжать собственную жизнь. Может, он увидел себя в той маленькой девочке, а те, кто его осуждал, стали стервятниками. Именно тогда я загорелась идеей узнавать всю историю, собирать все факты, прежде чем выпускать любой человеко–ориентированный материал. Печально, но в некоторых статьях о его самоубийстве даже не упоминают, и я уверена, это потому, что люди так спешат очернить кого–то и сохранить негативное восприятие в нашем мире. В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина, я осознала истинную силу медиа и какой ущерб способна нанести неполная или предвзятая история. Даже сейчас, думаю, мы так и не узнаем факты или полную правду той истории. – Я пожимаю плечами. – Возможно, моя теория ошибочна.

Истон слегка наклоняет голову, взвешивая мои слова.

– Истон, скажи мне, почему ты так не хочешь давать интервью о том, чем собираешься заниматься?

Он снова переводит взгляд на инсталляцию, и между нами повисает напряженная тишина, но он удивляет меня, наконец нарушив её.

– Самое большое, что я могу дать кому–либо, – это моя музыка. Этого достаточно.

– Но это лишает тебя права быть просто человеком в их глазах.

– Я не хочу быть человеком. Не для них. Потому что меня распнут, что бы я ни сделал, и ты не сможешь убедить меня в обратном. Я хочу – вычеркни – я должен оставить часть себя для себя и тех, кто мне близок.

– Но что, если твоя музыка так вдохновляет людей, что они проникаются ею и хотят узнать о тебе больше?

– Тогда это музыка, которой они сопереживают. Мои чувства, мой опыт, возможно, мои политические взгляды или убеждения в тот момент, когда я писал её. Я не хочу, чтобы меня измеряли по какому–то нечеловеческому стандарту. Я хочу иметь возможность ошибаться и меняться, как и все остальные. Так что нет, я ни на что не «подписываюсь». Я делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.

Он смотрит на меня, и его голос становится серьёзным.

– Я не создан для этого, Натали. Творить и играть, возможно, единственное, что даётся мне естественно, и что можно счесть талантом. Но слава – это не то, чего я когда–либо хотел, а я родился в ней. Она заставляет меня чувствовать себя неполноценным. Я чувствую себя в ловушке, в тюрьме, и да, за это меня можно считать чёрствым мудаком. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести такую ответственность за людей. Если я буду играть, то только для того, чтобы развлекать. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Прямо как твой Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу, а чего – нет. Я хочу, чтобы мою музыку услышали. Хочу играть для тех, кому она понравится. И всё. Не хочу, чтобы ты печатала что–либо из этого, рисуя портрет ещё одного неблагодарного ребёнка рок–звезды, который уже чувствует себя в ловушке славы, даже ещё не выпустившись. Это мой худший кошмар. Выбери другой угол. Любой другой угол.

– Но это правда.

– Это часть правды, – настаивает он, не давая ничего больше.

– Нам не обязательно быть друзьями, Истон, и, возможно, я буду жарить тебя за правду, но я могу пообещать, что не принесу тебя в жертву ради них.

Он молчит, его нефритовый взгляд магнетичен, пока мы смотрим друг на друга.

– Я знаю, что не дала тебе ни единой причины доверять мне6 – и, возможно, кажусь немного не в себе... – но уверяю тебя, я способна написать честную историю, наполненную твоей правдой, какой бы она ни была. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не ослабляя внимания, и тишина между нами снова сгущается.

– Скажешь мне, о чём ты сейчас думаешь?

– Я думаю, что ты красива, – хрипло произносит он, – и мне жаль тебя.

Я не могу сдержать короткий смешок, и моя гордость снова уязвлена.

– Пошёл ты, Краун.

Его губы чуть приподнимаются в ещё одной почти улыбке, прежде чем он протягивает ко мне открытую ладонь.

– Пошли.

Хмурясь, я смотрю на его протянутую руку, а он настойчиво жестом побуждает меня принять её. Неуверенно я сжимаю её, и его ладонь заключает мою в тепло, прежде чем он ведёт меня в следующий зал.

???

Мы не обменялись ни словом, пока осматривали остальную часть экспозиции. Но он оставался рядом, наши руки постоянно соприкасались, а он то и дело поглядывал в мою сторону, странным образом выражая безмолвную поддержку и, похоже, будучи готовым выслушать.

Он, наверное, думает, что я слегка не в себе или того хуже.

И сейчас я боюсь, что он не ошибается.

Когда мы покидаем это место, он едет по окраинам города. Грохочущая музыка, свистящий ветер, гуляющий по салону старого «Шеви», и тёплый воздух от печки у наших ног. Время от времени я смотрю на него: он погружён в свои мысли. Уверена, эти мысли куда приятнее моей компании, потому что я уже в сотый раз с момента приезда в Сиэтл задаюсь вопросом – зачем я здесь? Всё, что я знаю наверняка, – сейчас я не чувствую в себе сил брать инициативу. Та самоуверенная, собранная и целеустремлённая женщина, которой я была до того, как открыла те письма, сейчас попросту отсутствует.

Как это ни грустно, по правде говоря, я благодарна за расстояние между мной и теми, кто знает меня лучше всех, – особенно отцом. Но даже это крошечное облегчение приносит с собой собственную порцию вины.

После бесконечных миль расслабленного молчания под непрерывно льющуюся музыку Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Вскоре он останавливается у круглого подъезда отеля «The Edgewater». Раздвижные двери справа от нас, а слева в массивной каменной колонне пылает огонь. Рев двигателя становится навязчиво громким, когда он ставит машину на паркинг и поворачивается ко мне.