Чтение онлайн

В условиях усиления кризисных явлений в экономике и общественной жизни армия все более становилась объектом политической пропаганды социалистических партий и групп. В 1903 г. в гарнизоне Минска заявила о себе «Военно-революционная организация», выступившая с прокламацией «К офицерам». Прокламация приобрела известность в центральных регионах России и была напечатана в газете «Искра» [629] . В ней подчеркивалось единство армии и народа, близость интересам трудящихся: «Армия - плоть от плоти, кость от костей народа... не может быть чуждой народу и его интересам». Обращаясь к офицерству, авторы указывали на его особую социальную миссию, которая не тождественна долгу перед государством: «Офицер - сын народа, у него есть обязанности перед Родиной, изголодавшей, избитой». Вместе с этим отмечался рост политического сознания нижних чинов: «В серую дисциплинированную солдатскую массу все чаще и чаще проникает правдивое слово жизни и находит себе отклик» [630] .

Власти и командование оказались не способны к идеологическому противостоянию и готовы были действовать лишь дисциплинарно-административными методами, что не отвечало быстро менявшейся общественной обстановке. Только с началом Первой русской революции в военном ведомстве был предложен проект специальной подготовки офицеров в целях развертывания контрпропаганды в войсках, содержавший программу специальных курсов, которые призваны были дать офицерам основы общественно-политических знаний для ведения воспитательной работы с нижними чинами. Несмотря на то что данный проект был одобрен военным министром, реализации он не получил [631] .

Систематическая воспитательная работа с солдатами в императорской армии традиционно оставалась функцией военных священников. Церковные обряды были неотъемлемой частью армейского быта, выполнялись в уставном порядке, коллективно, а уклонение от них, равно как и неношение креста, грозило взысканием. В словесном воспитании, наряду с духовными проповедями, особое место занимали беседы «о повиновении и послушании, о необходимости защищать веру и божьего помазанника на земле» [632] . Однако в начале XX в. авторитет церкви страдал именно в силу ее официального статуса. По свидетельству современника, «церковь была прислужницей властей, а пастыри - чиновниками духовного ведомства... <...> Не удивительно, что духовенство не владело паствой, а иногда даже вооружало ее против себя.» [633] . В соперничестве за умы и сердца солдат военные священники определенно уступали нелегальной пропаганде. Такое положение дел с сарказмом подмечал генерал-адъютант В.С. Кочубей: «В былое время образование нижних чинов русской армии поручалось Николаю Чудотворцу, недавно его передали угоднику Серафиму, в последнее время им занимались революционеры, пора, чтобы хорошие офицеры занялись им добросовестно» [634] . Характерно, что офицерство, воспринимая «политику» как чуждую для себя область, склонно было возлагать ответственность за морально-политическое состояние подчиненных на власти. Военный министр Н.А Куропаткин 10 августа 1903 г. писал в дневнике: «.я снова государю докладывал, что без оздоровления всей народной массы зараза в армии будет проникать все более и более» [635] .

Развивавшийся в стране общественный кризис совпал с началом Русско-японской войны, которая послужила важным этапом, превращения армии в участника политического процесса. Кампанию на Дальнем Востоке предстояло вести вооруженным силам, организованным на новых принципах в ходе реформ 1860-1870-х гг. Численность кадровой российской армии накануне войны составляла 1100 тыс. человек [636] . Для развертывания армии военного времени была проведена беспрецедентная по тем временам мобилизация. В течение всей кампании на службу было принято около 1185 тыс. человек, то есть численность армии за счет призванных запасных удвоилась [637] .

Сама по себе мобилизация стала для населения чрезвычайным событием. Среди военнообязанных, как никогда, выросли масштабы уклонений и членовредительства [638] . Оторванные от семей и привычной жизни призываемые на службу запасные становились особенно восприимчивы к любым оппозиционным настроениям. На это оперативно реагировала революционная пропаганда. Так, на призывных пунктах в Гродно жандармерией было обнаружено и изъято 102 экземпляра прокламации «Товарищи-новобранцы» от «Военно-революционной организации» [639] . Среди вновь призванных ряды армии пополнили очевидцы и участники рабочих и аграрных волнений. К приему на службу добровольцами допускались лица, состоящие под гласным надзором полиции по политическим делам. В Сибири на настроение войск оказывали влияние политические ссыльные [640] .

Революционная печать отмечала множество эксцессов, которыми сопровождалась мобилизация. Орган эсеровской партии «Революционная Россия» летом 1904 г. сообщал: «Вечером толпа солдат кинулась на одну из казенных лавок. Лавка осталась в целости, но зато был разбит находившийся при ней винный склад и оттуда растащено ящиков семь вина. “Водка царская и мы царские, - говорили солдаты, - так как же нам ее не пить?” Все эти сцены происходили при бесчисленном множестве зрителей, которые более или менее одобрительно встречали каждую выходку солдат. Надо заметить, что особого буйства запасные не производили. Некоторые очевидцы сообщали даже, что бунтари вели себя с некоторым тактом, объясняя свое поведение как протест против начальнического произвола и своего стесненного положения» [641] . Корреспонденции «Революционной России» сообщали о фактах солдатского неповиновения, возникавших в связи с отправкой на театр военных действий. «Призванные на действительную службу запасные 33, 34, 35 и 36-го стрелковых полков, расположенных в Полтаве, Харькове и Кременчуге, отказались идти на Дальний Восток. Почти каждая рота, говорят сообщения, заявила своему командиру, что она не пойдет в Манчжурию. В одном Харькове число мятежных солдат простиралось до 1800. Происшествия эти, естественно, вызвали величайшую тревогу в Военном Министерстве и в официальных сферах вообще» [642] .

Следуя к фронту, воинские эшелоны проделывали огромный путь от Европейской России до Манчжурии, который занимал не менее двух месяцев. В это время личный состав, как правило, был предоставлен сам себе и поведение его не было образцовым. Не являлись исключением употребление спиртного, карточная игра, продажа или обмен на станциях предметов обмундирования и казенного имущества [643] . Такая обстановка изначально оказывала разлагающее воздействие на пополнения.

Современники отмечали, что качество воинского резерва в 1904 г. не отвечало потребностям действующей армии. В частях доля запасных в возрасте 35-40 лет составляла от одной до двух третьих, не имевших удовлетворительной подготовки [644] . Отправившийся на войну добровольцем Н.В. Воронович вспоминал: «Три четверти нижних чинов были запасные и притом самых старших сроков службы, по десяти и более лет не призывавшиеся на повторительные сборы, позабывшие все, чему их учили на действительной службе и совершенно не знавшие материальной части новых скорострельных пушек, которыми была вооружена бригада» [645] . Крайне недоволен своими новыми подчиненными был генерал-майор М.С. Столица, принявший в августе 1904 г. на фронте 54-ю пехотную дивизию: «...Офицеры ничего не знают и знать не хотят; нижние чины почти все запасные и притом старших сроков службы; одним словом, это не русские войска.» [646] .

Призванные из резерва солдаты не были мотивированы к военной службе, тяжело переживали разлуку с домом и хозяйством, с трудом переносили воинские порядки и условности дисциплины. В недавнем прошлом крестьяне и рабочие, они далеки были от понимания задач внешней политики империи, но инстинктивно не принимали ее целей в войне с Японией [647] . Военные действия, развернувшиеся вдали от исторической России и за пределами государства, не удавалось объяснить задачами национальной обороны. Солдатской массе война представлялась происходящей всецело по воле и в интересах имущих классов и монархов двух стран. Работавший на фронте медик Е.С. Боткин писал: «Солдат очень двинулся за последние двадцать пять лет: он уже очень и очень рассуждает; ему мало исполнять приказания, ему нужно и понимать, для чего он должен делать то или другое. Видимо, он задается даже вопросом, можно ли воевать вообще» [648] .

Все эти обстоятельства не способствовали формированию высоких моральных и боевых качеств войск. Столкновение с упорным и умелым противником вызывали подавленное настроение солдат, разочарование и равнодушие офицеров. В конце 1904 г. дивизионный врач В.П. Кравков отмечал в дневнике: «Паника и упадок духа в войсках страшный. Какая бы задача для выполнения не предпринималась - солдаты уже горьким опытом научены, что они-де в конце концов все равно должны будут отступать перед ловким и сильным противником. Развиваются поневоле неуверенность в собственных силах, апатия, уныние. Беспорядочность и противоречивость приказаний и распоряжений начальствующих лиц стали обычной злободневной темой разговоров между офицерами» [649] . Участник обороны Порт-Артура полковник С.А. Рашевский в дневнике так характеризовал настроения сослуживцев: «Коменданты, а за ними и другие офицеры фортов относятся к своему делу с удивительным равнодушием и пассивностью» [650] .

Военный врач В.В. Вересаев свидетельствовал, что накануне заключения мира «утомление войною у всех было полное. Не хотелось крови, не хотелось ненужных смертей» [651] .

Новый 1905 г. заставил расстаться с надеждами на благополучный исход войны. К тяжелым впечатлениям от военных неудач теперь добавились приходившие с почтой и свежими пополнениями известия о революционных событиях в России. Солдатская масса связывала с ними ожидание скорых перемен, среди которых самым желанным и насущным был мир. «Слухи о близком мире росли и крепли. Солдаты чутко к ним прислушивались и не скрывали своей радости, особенно запасные, полагавшие, что теперь их сразу распустят по до-мам» [652] . Причиной недовольства и конфликтов становилось традиционное недоверие солдат-крестьян к любому начальству, распространявшееся и на военное командование. В.В. Вересаев вспоминал: «Сам собою родился и пополз слух, что начальство скрывает два царских манифеста: один, конечно, о земле, другой о том, чтобы все накопившиеся за войну экономические суммы были поделены поровну между солдатами» [653] .