Чтение онлайн

Веверс молчит некоторое время и потом нехотя признает

– Ну, если все рассматривать с этой точки зрения… Хорошо. Я понял. А как можно увеличить поступления на оффшор? Что для этого нужно сделать?

Аллилуйя!!! Кажется, генеральские мозги повернулись в нужную мне сторону. Вот теперь мы сделаем hard resert. И я с легким сердцем одновременно нажимаю на клавиши home и power. Пара секунд ожидания… и на экране айфона проявляется «надкусанное яблоко». Дважды аллилуйя! Преувеличенно громко выдыхаю и, улыбаясь, показываю заработавший гаджет Веверсу. У того на лице мелькает такое облегчение, что в пору мне просить у него вернуть «мой» клад. Но… это как говорится, вряд ли. Как там, в детской поговорке? Рыбка плывет, назад не отдает. А поэтому будем радоваться тому малому, что у меня еще осталось.

– Имант Янович, в этот раз пронесло. Но вам надо быть осторожнее. Техника навороченная, капризная, и если честно, то любой айфон периодически взбрыкивает.

– Почему?

– Потому, что сыроват. Яблочники так торопятся обогнать всех конкурентов, что нередко позволяют себе ставить в свои гаджеты не до конца отшлифованные программы. Но это, к сожалению, общемировая практика, все фирмы торопятся выкинуть на рынок новинки, в которые заложены самые новаторские идеи. Что же касается оффшора… С фондом в первую очередь нужно работать. На волне первого концерта в Нью-Йорке мы собрали кучу денег в США, на волне второго – в Лондоне, за ними пошли деньги из Европы. То есть пока всплеск поступлений связан в основном с нашими концертами и выпуском сингла «Мы - мир». Но этого мало. Нужны не только гастроли в Италии, Франции и Германии, но и постоянная реклама Фонда «Помощи детям Африки» в западной прессе и на ТВ. Гор, конечно, занимается этим, и даже открыл филиал нашего фонда в Лондоне, но требуются и какие-то разовые яркие акции, которые оживят поступление пожертвований между гастролями и концертами. И пора уже браться за конкретное дело - организовать отправку первой гуманитарной помощи африканским детям…

Я замолкаю, давая Веверсу возможность осознать размах благотворительной деятельности Фонда. И увидев в его глазах понимание, продолжаю

– Это большая и серьезная работа, которой на Западе занимаются тысячи волонтеров и десятки официальных сотрудников Фонда. А наши советские чиновники сидят на заднице ровно, и всё чего-то ждут. Наверное, когда африканские дети сами перемрут с голода, и отсылать им ничего тогда не придется.

– Намекаешь, что тебе нужно слетать в Европу?

– Не намекаю, а прямо говорю: мне срочно надо в Италию дней на пять. Узнать что там с продажами сборного диска по итогам Сан-Ремо, дать несколько интервью в прессе и на ТВ, вызвать туда Гора и решить, наконец, вопрос с нашими итальянскими гастролями. А заодно узнаю, что это за заходы Сержио Рицолли к Анне.

– С Анны как раз нужно бы начать.

Тут я начинаю хохотать, вызывая оторопь у Веверса

– Имант Янович, вы уж определитесь с кого мне «начинать». С Анны или с Александры Валк, которую вы ко мне приставили. Как у вас в КГБ это называется? Медовая ловушка?

Веверс сдержанно улыбается, даже не собираясь опровергать мою догадку

– Ничего, ты у нас парень молодой, справишься. И кстати, надо бы перевести деньги с твоих итальянских счетов на оффшор. Займись этим в Риме.

Я просто теряю дар речи от такой неслыханной наглости! Еще и деньги от продажи кольца отдать?!! А не жирно ли вам будет, генерал?! Нет, ну, нельзя же так борзеть. Пора дать отпор этому вымогателю! Сантименты закончились, и отныне с Виктором Станиславовичем вам придется все-таки считаться.

– Нет, Имант Янович. На эти деньги вы можете даже не рассчитывать. Я понимаю, что аппетит приходит во время еды, но меру нужно знать. Достаточно того, что вы получили от меня клад и оффшорный счет.

– Виктор, не хами! В счет клада ты получил дом в Серебряном Бору.

– Очень смешно! Золота, денег и драгоценностей в этом кладе хватило бы на десять таких домов. А то и на двадцать. Так что этот дом - всего лишь часть вознаграждения, полагающегося мне от государства за сдачу клада, и не более того. А деньги в итальянском банке мы с вами будем считать другой его частью. Я не собираюсь экономить в Риме каждую лиру.

– Не прибедняйся. У тебя еще есть авторские в валюте.

– Есть. Только о них все знают. И не сегодня, завтра чиновники из нашего Минфина наложат на них свою лапу. Процент-то помните, какой они берут?

– Кажется 75%?

– Вот то-то и оно! Так что от моих авторских мало что останется после выплаты налога, считайте, что практически даром на Запад работаю.

Укоризненно смотрю на Веверса и печально вздыхаю, качая головой.

– Не нужно, Имант Янович. Не загоняйте меня в угол. Я вам не мальчик, и пора уже начать со мной считаться. Разве я мало делаю для своей страны? Что я вообще вижу кроме дома и студии? И я, и мои сотрудники – мы вкалываем, как негры на плантации, без продыха и без выходных. И вкалываем за копейки. Копейки, не спорьте! Любой музыкант в хорошем ресторане получает гораздо больше нас, и не напрягаясь. А мне еще и приходится доплачивать всем сотрудникам из своих денег. Раньше я их из клада брал, а теперь уж и не знаю, как буду выкручиваться!

Я встаю и подхожу к окну, рассматривая через стекло яркое весеннее небо. Говорю тихо. Проникновенно. Чтобы до этого упертого латыша уже дошло, наконец.

– Давайте не будем ссориться по пустякам. Если вы сейчас проявите неуступчивость, я ведь все равно придумаю способ, как вывернуться. Но тогда уж простите, заниматься делами фонда и рвать жилы, зарабатывая деньги для ваших спецопераций, я больше не стану. Мне хватает и того неподъемного груза, что возложили на меня Романов со Щелоковым. А ведь я не двужильный. Да и времени на все это у меня уже просто физически не хватает. Пощадите, Имант Янович! Отвык я уже копейки считать за тридцать-то лет, чай не мальчик давно...

Молчим… Каждый думает о своем. Наболевшем. И у каждого из нас, наверное, своя правда. Но прогибаться «чего изволите» больше не хочу. Хватит. Напрогибался уже в прошлой жизни по самое «не могу». Пусть сам теперь решает, что ему важнее – деньги или нормальные отношения со мной.

– Ладно… забудем об этом разговоре. Но хочу, чтобы ты понимал и мою позицию: дело не в деньгах. Просто …так правильно, понимаешь? Только ты в той своей ненормальной жизни об этом успел забыть.

Я пожимаю плечами и возвращаюсь за стол. Напряжение спало, консенсус найден. Вроде бы добился своего, но ощущение такое, словно вагон в одиночку разгрузил.

– Имант Янович, мне бы еще нужно сегодня с айфоном поработать. Впереди съемка антивоенного клипа, надо посмотреть, что в сети есть на эту песню. И хотел спросить: наверняка у вас в конторе есть высокочувствительная записывающая аппаратура с подавлением шумов? Нельзя ли ей воспользоваться, чтобы не мучится, переписывая вручную слова и ноты песен? Давайте хоть в этом вы облегчите мне задачу. Тогда мне не придется сюда мотаться и тратить время на дорогу.

Веверс задумывается ненадолго и согласно кивает.

– Хорошо. Такая возможность есть. Можно еще и чувствительную камеру попробовать использовать, чтобы записать изображение с экрана айфона.

– Отлично! Я бы тогда дома и с видеокассетой поработал.

– Только не оставляй эти кассеты без присмотра. Твой Коростылев этого видеть не должен. Я его кстати, предупредил насчет клада. Чтобы молчал в тряпочку. И взял подписки о неразглашении.

Эх… Леха, тоже попал под каток КГБ.

Генерал выходит из кабинета, оставляя меня одного, и я, наконец, перевожу дух. Уф-ф… Я даже и не рассчитывал на такое чуткое понимание.

– ----

14 мая 1979, понедельник

Москва, Серебряный бор

Разбудил меня далекий телефонный звонок. Вставать не хотелось совсем. Тело ломило, голова была тяжелой. Но звонок не умолкал. Будь проклят Александр Белл, придумавший это чудовище. Я встал, и путаясь в новой обстановке, попытался найти телефон. Нашел радиотелефон на подзарядке в прихожей на специальном столике.

– Алло – я зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть