Чтение онлайн

История, однако, шла своим путем, и уже при Хрущеве (тут можно припомнить Первый Московский фестиваль молодежи и студентов, в 1957 году оказавшийся, по крайней мере для москвичей, своего рода культурным шоком), а тем более при Брежневе сделалось неприлично и невозможно до такой степени пренебрегать иностранными языками, а особенно, конечно, английским — самым универсальным. Были приняты довольно решительные меры, вплоть до того, что старшекурсников с английских отделений филфаков иногда посылали на семестр в Англию, а многие выпускники еще и ездили поработать в страны «третьего мира», где приобретали дополнительную практику. Учебники тоже изменились: значительные объемы текстов и, соответственно, учебных часов были отданы «темам» — изучению разговорного языка.

Вот для начала несколько примеров из пособия для студентов— «Английский язык. Повторительный курс для неязыковых вузов» (М.: Высшая школа, 1968 / Сост. В. М. Макеева и др.) Пособие это небольшое по объему и очень простенькое, практически все тексты сочинены авторами, и первый из них называется «I am a student of Moscow University» (от лица студента Олега). Здесь естественно было бы ожидать расхожей университетской лексики, что-нибудь вроде freshmen или dean или campus — всё это в МГУ существует, так что комфорт привычности облегчал бы усвоение нового. Ничуть не бывало! Расхвалив МГУ за грандиозность размеров, Олег немедленно переходит к рассказу о студенческом досуге, но и тут нет ничего вроде leam или orchestra — да и вообще полностью понять этот рассказ возможно лишь тому, кто способен в должной мере разделить позицию идеально билингвического читателя набоковской «Ады». Каждое слово, из которых составлены сочетания вроде rest-home, amateur circles или house of culture, казалось бы, вполне понятно, но самих этих словосочетаний ни в одном словаре нет. Лишь советский человек способен — и то не всегда! — догадаться, что, скажем, amateur в сочетании amateur circles означает любителя-дилетанта (актера-любителя или астронома-любителя и т. п.), а все вместе — группу студентов, любительски занимающихся музыкой или драматическим искусством, или историей Москвы (но не спортом, так как тут используется слово «секция»: надо говорить «хоровой кружок» и «теннисная секция»), Между тем, по-английски amateur означает того, кто просто что-то или кого-то любит, так что это и «fan», и «adept», и «admirer», и даже, например, любитель хорошего пива; вдобавок объединения таких любителей не называются «circles» (circles — большие социальные группы, не «кружки», а «круги», как, например, artistic circles — «художественные круги»). Мои опросы показали, что сочетания amateur-circles и rest-home не слишком понятны даже русскоязычным респондентам, — очевидно, рассказ Олега и следующая за ним устная тренировка учат студентов говорить не просто лишь о знакомой им реальности, а еще и на языке, им одним понятном. Стоит ли удивляться, что дальше авторы тренируют студентов на разговорах о Москве, о Байкале и снова о Москве? Тут нельзя не вспомнить другое пособие, где об Америке сказано, что Тихий океан омывает ее с Востока, а Атлантический с Запада — это в «Учебнике английского языка для технических вузов» В. Р. Гундризер (М.: Высшая школа, 1972. С. 15).

Обращаясь к базовым школьным учебникам интересующей нас эпохи (вошли в обиход в 1970-х годах, переиздавались до середины 1980-х, активно использовались, во всяком случае, до 1991 года, а в слегка переработанном виде используются до сих пор), назову не только их авторов, А. П. Старкова и Р. Р. Диксона, но и семейство, с которым школьники живут бок о бок многие годы — семейство Стоговых. Тут авторы в общем следуют традиции, столь живо реализованной Камерлинками: Лена Стогова соответствует по возрасту учащимся каждого года; ее брат Борис на несколько лет моложе, поэтому «историй для мальчиков» в сериале практически нет, что в известном смысле согласно с феминизированным духом советской школы. Со Стоговыми детей начинают знакомить в пятом классе, описывая их поначалу довольно традиционно (рост, цвет волос и т. п.), с приложением картинок. Сообщается, правда, что отец семейства Виктор Николаевич Стогов, рабочий и студент-вечерник, — член КПСС, а вот мать семейства — беспартийная; в дальнейшем, при знакомстве с друзьями Стоговых, этот признак примерного благополучия приобретает регулярный характер: отец непременно коммунист, а мать непременно беспартийная, так что пресловутый «блок коммунистов и беспартийных» принимает здесь форму брачного союза.

Пропагандистская направленность в той или иной мере характерна, конечно, для любого советского учебника, однако пропагандистский текст может быть безукоризненным в языковом отношении, а с другой стороны, любой текст для пятиклассников довольно примитивен независимо от содержания. Но вот в разделе «Everyday sentences» детей учат здороваться, благодарить и так далее, что несомненно полезно — однако вплоть до последнего (11 — го) класса включительно не употребляются ни hi (как приветствие), ни fine (как ответ на «как дела?»), ни утвердительное sure, ни ОК. Мои респонденты, изучавшие английский только в школе, утверждают, что узнали эти everyday sentences (кроме интернационального ОКеу) в основном из видеофильмов. Конечно, сами по себе такие пробелы могли бы быть рядовым признаком школьного консерватизма, но школьный языковой пуризм (скажем, удаление из школьного английского любых американизмов) обычно не идет дальше простого обеднения языка. Между тем наш учебник, воздерживаясь от hi, обогащает язык другими достойными внимания новшествами.

Выше приводились слова Чуковского, что Совет, колхоз, спутник, большевик и еще кое-что в том же роде «вошло в языки всего мира» — и это чистая правда. По крайней мере, в английском языке (который Чуковский знал особенно хорошо) имеются и kolkhoz, и sputnik, и bolshevik, а теперь даже и gulag, и все это вполне ходовые слова, использующиеся не только применительно к советским реалиям, но иногда, как, например, gulag, еще и в переносном смысле: так, в бестселлере Brian Moore «The Statement» (1996) пожилая французская горничная, от которой требуют более эффективной работы, жалуется: «At our age that’s not work, it’s the gulag!» — при этом «gulag» не выделено ни курсивом, ни как-либо иначе, и ясно, что слово это совершенно рядовое и всем понятное, как и едва ли не более употребительное apparatchik. Ясно, что гулага и аппаратчика в советском учебнике нет, но там вообще практически нет ни одного из перечисленных Чуковским слов: он-то свои примеры приводил, исходя из читанного и слышанного на настоящем английском языке, а в советские учебники, судя по всему, не заглядывал. Между тем в учебнике вместо общепринятого sputnik значится satellite! Казалось бы, именно sputnik должен иллюстрировать прогрессивность советского строя, снабжающего Запад новыми для него понятиями (об их «огромном содержании» говорит и Чуковский в цитированном отрывке), — но нет, это слово сделано вразумительным лишь для тех, кто учился в советской школе. А вот противоположный пример. Восьмиклассникам велят сообщить о себе официальные данные — дело полезное, только вопросы по большей части списаны с советского паспорта, а там имеется пресловутый «пятый пункт» — национальность, переведенная в учебнике как nationality. Однако в русском языке советского и постсоветского времени «национальностью» называется этническое происхождение, а по-английски nationality — «гражданство»·, так что ответ вроде «nationality — Bashkir» (как требует учебник) опять понятен лишь тем, кто учился по Старкову и сходным пособиям.

Вот достаточно показательный фрагмент письмеца, в котором восьмиклассница Лена Стогова рассказывает своей лондонской pen-friend, как провела летние каникулы:

«During the first week I went hiking with some boys and girls from our form. We visited places where our soldiers and officers fought against the German fascists 28 years ago <…> Old people <…> told us many stories about the heroes of the Great Patriotic War who gave there lives to defend our Motherland…» (Starkov & Dickson. Eight Form Pupil’s Book. М., 1978. P. 47–48; 1st ed. 1971).

Советскому человеку тут все яснее ясного: «В первую неделю я вместе с некоторыми мальчиками и девочками из нашего класса ходила в турпоход. Мы побывали в местах, где наши солдаты и офицеры сражались против немецких фашистов 28 лет назад <…> Старики <…> много рассказывали нам о героях Великой Отечественной войны, отдавших жизни для защиты нашей Родины…» и т. д. Однако адресат письма — английская школьница Мери Смит, и у нее этот немудреный текст может вызвать множество недоумений. Она знает, что в указанное Леной время Советы уже вступили во Вторую мировую войну на стороне держав антигитлеровской коалиции и что как раз тогда русские сражались на своей территории, но сражались с немецкими нацистами, вернее, просто «нацистами» (Nazi), а о немецких фашистах Мери не слыхала, фашисты были в Италии. Правда, и война другая, «Великая Патриотическая» — может быть, все это немного похоже на «параллельные Реальности» Азимова? При таких серьезных вопросах уже не до мелочей, хотя над многим стоило бы призадуматься. Например, ясно, что на войне дрались и погибали soldiers, военные люди, но зачем называть отдельно командиров — officers? А уж если делить по чинам, надо говорить иначе — officers and men. К тому же Лена не совсем вежливо подписывается: «Your Soviet friend Lena» — вместо фамилии почему-то гражданство и ни одного из положенных по этикету заверений в симпатии (нельзя умолчать, что сама Мери подписывается правильно: «Yours truly Mary Smith»).

Если считать, что с помощью учебника английского языка учеников учат пользоваться тем английским языком, на котором говорят, читают и пишут в англоговорящих странах, и что пользоваться этим языком они будут в ситуациях, самые вероятные из которых можно предусмотреть, тогда учебник Старкова производит странное впечатление, как, впрочем, и пособие «студента Олега» и прочие подобные. Повседневные ситуации можно разделить на три категории: универсальные (разговор о погоде, поиск адреса, жалоба на недомогание), специфические для крупных англоговорящих стран и потому предполагающие знакомство с местными реалиями, и, наконец, характерные только для советской жизни (как прием в комсомол). Бесспорно, что самые важные в коммуникативном отношении и притом самые понятные ситуации — универсальные, а на их основе может затем при необходимости осваиваться «англоговорящая» специфика. Что же до жизни советской, о ней можно поговорить только с любопытствующими иностранцами, но им-то как раз и нельзя сказать что-нибудь вроде amateur circle или German fascist — они этого попросту не поймут. В интересах дела можно было бы традиционно ограничиться языковой тренировкой в ситуациях первого типа, самое большее — второго. Между тем советские учебники делают всё будто нарочно наоборот: универсальные ситуации отрабатываются мало и в основном в начале курса, специфические почти вовсе не отрабатываются, зато (особенно в последний год, когда знания закрепляются) юношей учат и учат говорить о советской жизни, причем в таких выражениях, которые по большей части понятны лишь советскому человеку, тоже учившемуся «по Старкову». Вот еще пример одного из последних эпизодов школьной жизни Лены Стоговой:

«CHOOSING A PROFESSION. One day, after the teacher’s talk on the choice of a road of life, some of Lena’s classmates came to her flat in the evening to talk about their future life. Recalling what the teacher said about helping to build communism, Victor spoke enthusiastically about the profession of an engineer, repeating the word „construction“ all the time. „I am going to be an engineer“, he said. „Science and engineering will provide the basis of communism, and I have a very practical kind of mind, I want to make things which we can see and use, machines which will produce all we need for life, buildings for people to live in, to learn in, to improve our health in, big construction projects which will provide light, power and all that we need to make a happy world for people to live in. I want to help to construct a new world for our new society.“ — Alla and Lena argued about professions for women. Alla’s mother had advised her to become an economist, saying that this was one of the most important professions for planning the development of our country. „But I myself prefer to work with children,“ Alla said. „I would like to be a children doctor. Or perhaps a school teacher <…>“». (Starkov & Dixon. Tenth Form Pupil’s Book. М., 1984. С. 162.)

Ничего, сопоставимого с «немецкими фашистами», тут нет, но текст в целом стороннему читателю вряд ли намного понятнее цитированного выше письма Лены: почему, например, «практический склад ума» подразумевает склонность не к прикладным задачам, а к утопическим фантазиям? почему названы «женскими» профессии педиатра и экономиста? о каких источниках света идет речь, раз power, то есть энергия, стоит в перечне после light? Создается впечатление, что молодые люди не только намерены строить счастливый новый мир, но уже и теперь живут в какой-то особой вселенной с особыми законами — потому-то им и не хватает обычного английского языка. У этой вселенной имеются, конечно, черты приукрашенной советской реальности, однако приукрашивание реальности для учебников характерно (жизнь семьи Родов тоже приукрашена), но все же, если учебник не советский, оно не препятствует главной цели — изучению иностранного языка. Да и вообще, сравнивая «сталинские» учебники с «брежневскими», можно видеть, что декоративность преподавания фактически лишь возрастала: мало того, что языку стали учиться примерно полтора часа в неделю (раньше на это выделялось часа три), но — главное! — раньше не учили разговаривать, так хотя бы читать учили, а затем чтение оригинальных текстов оказалось решительно потеснено разговорными «темами», при том что их разговорный язык наделе таковым не являлся. Здесь несомненно можно говорить о неком системном явлении, происхождение которого нельзя свести только к некомпетентности авторов пособий, — тогда оно не было бы таким системным. Что до недопущения советских граждан к живым языковым контактам (скажем, к слушанью западных радиостанций), это отлично достигалось и при Сталине, когда читать, как уже сказано, все-таки учили, — а в новую эпоху сокращались тексты для чтения, причем не только сокращались, но вдобавок оригинальные (пусть адаптированные) тексты последовательно вытеснялись переводами с русского или собственными сочинениями авторов пособий.

Все это естественно возвращает нас к newspeak’у Орвелла, предназначенному исключительно для ingsoc’а и являющемуся, таким образом, социолектом английского языка, с которым имеет общую грамматику и фонетику и даже общую (хотя предельно упрошенную) систему словообразования, — и все-таки благодаря некоторым лексическим инновациям ньюспик рядовому англофону не понятен, а ньюспикеру не понятен обычный английский язык. Newspeak — душа ingsoc’а, его абсолютная и потому еще не вполне осуществленная идея, ибо как немыслим художник без собственного художественного языка, так немыслим без собственного языка тоталитаризм, столь же целостный, сколь и удачное произведение искусства, и столь же нетерпимый ко всему, что целостность эту нарушает, — да «тоталитаризм» и переводится как «всецелостность», от латинского totus. В современном русском языке нас ничуть не удивляют советизмы вроде упоминавшихся «домов отдыха» и «социалистических соревнований», более того, советский новояз имеет свою долгую, совмещенную с историей страны, историю — зато ingsoc и newspeak воспринимаются лишь в контексте романа Орвелла, ибо «1984» год в Англии, к счастью, так и не наступил.