Чтение онлайн

А между тем ни по-гречески, ни по-латыни большие буквы для выделения отдельных слов до поры не употреблялись. Другое дело, что в кодексах (рукописных книгах) большими буквами были (1) первая буква красной строки, которая была примерно вдвое больше строчной, как и нынешние маюскулы, а иногда и подкрашенной, и (2) первые буквы периодов (завершенных предложений), вдобавок отделявшихся друг от друга приметными просветами (Добиаш, 197). Можно видеть, однако, что эти большие буквы реально были просто способом членения текста, либо заменяя собой не всегда применявшиеся знаки препинания, либо совмещаясь с ними: иначе говоря, маюскула в начале красной строки означала долгую паузу (как точка в конце параграфа), а маюскула после просвета — паузу покороче (как точка в конце предложения).

Начало более или менее систематического использования маюскул внутри предложения привычно датируется XIII веком и иногда связывается палеографами с появлением тогда же готического шрифта (Uhlorn, passim), но так как никто из палеографов специально маюскулами не занимался, особенно подробных сведений на сей счет нет. Без навыка палеографической работы уточнять что-либо в датировках невозможно, однако для задач последующего анализа довольно и того, что исследуемый тип маюскул в XIII веке несомненно существовал, а до X века включительно столь же несомненно не существовал, а значит, успел появиться и прижиться на латинском Западе (откуда позднее был заимствован греческим Востоком) не более чем за два века. Для палеографа столь неточная датировка, конечно, лишена смысла, но для истории письма (как и для истории культуры) она достаточна. Итак, отдельные слова стали писаться с маюскулами не ранее XI века, но за четыре столетия, то есть ко времени начала книгопечатания, это привилось, так что для печатных книг наличие маюскул естественно, и в национальных орфографических традициях они тоже, как мы знаем, имеются, причем, хотя практически во всех современных европейских орфографиях есть на сей счет соответствующие правила, в различных языках они и сейчас различны, а в послегутенберговской Европе были еще гораздо менее жестки.

Однако при отсутствии строгих правил можно говорить, по крайней мере, о выраженных тенденциях: все-таки иные слова пишутся с большой буквы чаще, иные реже, а иные и вовсе никогда. Итак, с большой буквы пишутся имена: антропонимы (Franciscus, Герасим), зоонимы (Brunellus, Муму), топонимы (Padua, Тверь), астронимы (Cassiopea, Орион), иногда этнонимы (Graecus, Russian), часто звания и титулатура, особенно титулатура монарха (Rex, Государь), иногда календарные названия — названия месяцев и дней недели реже, названия праздников почти всегда. «Священные имена», nomina sacra, в средние века обычно передавались графическим сокращением, как ds — deus (бог), dns — dominus (господь), по-русски вдобавок с «титлой», но когда писались полностью — тоже часто с большой буквы. Весь этот перечень в известном смысле сводится к перечню основных значений латинского nomen — имя, название, звание, слава. В послепетровской русской орфографии кроме nomina sacra имелись еще почти не употребительные в других языках pronomina sacra, «священные местоимения», указывающие на бога или на монарха и тоже пишущиеся с маюскулой, хотя вообще местоимения с большой буквы пишутся редко. Наконец — и это очень важно! — никогда не пишутся с большой буквы глаголы.

Оговорить ситуацию с глаголами заставляет тот факт, что в обиходном мнении маюскула прибавляет слову важности. Мнение это не лишено оснований, так как в некоторых случаях (Dominus, Господь) большая буква может быть понята как своего рода maiuscula maiestatis, «маюскула величия»: в этом смысле достаточно характерны как нередкие поэтические и риторические маюскулы для Любви, Смерти, Отечества, Учителя и тому подобных «важных» слов, так и полузабытый ныне советский обычай писать признанные праздники с маюскулой (как Новый год), а не признанные без (как пасха), изменение Бог на бог, а в первое послереволюционное время даже Христос на христос. Но существует ведь и немало глаголов сакрального значения, и если уж большая буква знаменует важность, почему крестить и сходные глаголы повсеместно пишется без маюскулы, а Жучка и сходные имена — столь же повсеместно с маюскулой? Выходит, маюскула может писаться лишь в имени или хотя бы в соотносимом с именем слове (в производном от имени прилагательном, в местоимении), и в немецкой графике эта тенденция развилась до своего естественного предела, превратив маюскулы в исключительный признак существительного (потеп), зато любого; во всех других графиках стратегия употребления маюскул избирательнее, однако ясно, что маюскулы как-то связаны не столько с важностью слова, сколько с именами.

Вот некоторые предварительные итоги. Маюскулы можно разделить на два вида — условно говоря, на старшие и младшие, по времени вхождения в обиход. Старшие отмечают начало ограниченного сильными паузами отрезка текста, будучи тем самым альтернативой пунктуации или дополнением к ней, и произносятся как знаки препинания, то есть как пауза. С такой маюскулы может, соответственно, начинаться любое слово (имя, глагол, союз, предлог), стоящее в начале предложения, так как старшие маюскулы отмечают не начало слова, а начало предложения. Младшие маюскулы отмечают некоторые имена и — на что и следует обратить особое внимание! — не произносятся. Поэтому более верное название старших маюскул — maiusculae loquentes, «говорящие маюскулы», а младших — maiusculae mutae, «немые маюскулы». Эти-то немые маюскулы и вступают в зримое противоречие с фундаментальным, казалось бы, принципом европейских алфавитов, начиная с греческого.

Что не все написанное произносится, как написано, — это вполне обычно применительно не только к современным европейским языкам, использующим модифицированные или не модифицированные латинский и греческий алфавиты, но и применительно к поздней и средневековой латыни, когда чтение некоторых букв зависело от позиции, и в результате иногда одинаково читались с и t или s и z. Не вдаваясь в детали, можно сказать, что, хотя теоретически всякая буква исходно соответствует какой-то фонеме, однако, рассматривая проблему на уровне связного текста, вернее будет утверждать, что каждому слову соответствует некая орфограмма, где последовательность написанного не всегда так уж точно соответствует последовательности произносимого. Притом разные сокращения, лигатуры (то есть слитные написания вроде & вместо and) и даже стенографические знаки употреблялись уже в древности: у римлян, например, всегда сокращались личные имена, так называемые преномены (Т — Titus, Ti — Tiberius, С — Gaius) и некоторые стандартные формулы (как в письмах: SVBEEV — si vales bene est ego valeo, «если ты здоров, хорошо; я здоров»). Но все это произносилось — пусть по фонетическому принципу, пусть по идеографическому, как цифра или стенографический знак. Не имеющих чтения (как не имеют его немые маюскулы) знаков до поры в европейской письменности не было.

Однако раз уж предмет анализа так или иначе уводит от принципов сравнительно поздно появившегося фонетического письма к принципам более архаичным, зато и более всеобщим, нельзя не вспомнить, что история письма знает непроизносимые знаки — это детерминативы, буквально «определители», названные так еще Шампольоном. Вообще в ранних формах письма выделяется три основных вида знаков: «имеющие только чтение (фонетические), имеющие чтение и смысл (называемые обычно идеограммами), имеющие только смысл (детерминативы)» (Кнорозов, 4). Простейший пример фонетического знака — буква, простейший пример идеографического — цифра, а вот о детерминативах стоит сказать особо. Функция детерминатива — различать и классифицировать объекты: так, видя написанное слоговыми клинописными знаками аккадское слово «огонь», по детерминативу всегда можно определить, о стихии ли идет речь или о боге огня; свои детерминативы есть и у металлов, и у рек, и у профессий, и у небесных светил. Детерминативы, однако, классифицируют предметы, но не связи и отношения между ними, так что у глаголов детерминативов не бывает никогда — действия и состояния в графике не классифицируются. Стало быть, если в письме и используются детерминативы, непроизносимый элемент есть лишь в начертании имен (и то обычно не всех), но не глаголов.

Обращаясь к греческому и латинскому алфавитам на ранних стадиях их существования, можно сказать, что наличие в том и в другом «имеющих чтение и смысл» цифр не отменяло того факта, что фонетические, «имеющие только чтение», знаки в них абсолютно доминировали. Однако, так как в алфавитном письме количество знаков минимально, а длина цепочки знаков передающей слово, соответственно, максимальна, и при том, что новый и простой способ письма скоро сделался массовым, все это естественно провоцировало разного рода сокращения — ради экономии как писчего материала, так и усилий пишущего. А уже эти сокращения нельзя квалифицировать иначе как идеограммы (пусть вторичные), когда при принципиальной возможности зафиксировать в письме звуковой облик слова, фиксируется не звуковой облик, а слово целиком: пишется Ti, а читается Tiberius. Параллельно происходила кодификация литературной нормы и тем самым орфографии, так что постепенно рос и естественный разрыв между написанием слов и их повседневным произношением: скажем, ае и е стали читаться одинаково, произношение с зависело от позиции, а в итоге в слове Caesar, первоначально звучавшем примерно «кайсар», в средние века читалось, точно как написано, уже только– ar, а Сае- превратилось в «цэ-», «сэ-» или «че-» — в разных странах по-разному.

Таким образом, с течением времени греческий и латинский алфавиты сделались фонетическими уже более по происхождению, нежели по сути, хотя, конечно, сравнительно с древними системами письма пропорции соотношения фонетических и идеографических знаков заметно изменились в пользу фонетических. Однако человеческая речь, равно устная и письменная, управляется, как и язык вообще, некоторыми универсальными законами: в частности, при использовании идеограмм возникает тенденция к использованию также и детерминативов. В средневековом письме количество идеограмм, то есть знаков, «имеющих чтение и смысл», возрастало, а потому вполне естественно было явиться и третьему виду знаков — не имеющим чтения большим буквам внутри предложения, то есть детерминативам. Что в качестве детерминатива был использован уже использованный знак, вполне типично (так, в клинописи детерминативом может быть даже подходящая по смыслу идеограмма), и большие буквы были для этого удобны из-за их рубрицирующей функции: при чтении для себя пауза между периодами менее актуальна, чем облегчающая понимание текста графическая отмеченность новой фразы. Так что использовать большие буквы в качестве пометы имени было вполне естественно — особенно если принять во внимание, что никаких изменений в чтении слова при этом не происходило.

Несколько сложнее другой вопрос. Детерминатив — классификационный определитель, и использование детерминативов обычно предполагает, что для разных разрядов имен используются разные детерминативы. A maiusculae mutae являются, в сущности, вариантами одного-единственного знака, чьи смыслоразличительные возможности минимальны, и потому для настоящей классификации имен не годятся — что же в таком случае определяет этот детерминатив? Действительно, не образуя списка, новые детерминативы могли только противопоставлять слова, пишущиеся с маюскулой, словам, пишущимся без маюскулы, а столь масштабная оппозиция возможна лишь на грамматическом уровне. И если поискать в немых маюскулах грамматический смысл, сразу заметно, что ими время от времени отмечались имена в отличие от глаголов (своего логического предела эта тенденция достигла уже, как сказано, в немецкой орфографии), а среди имен предпочитались, но лишь предпочитались, nomina propria, «имена собственные» (эта тенденция получила более общее развитие). В итоге наличие внутри предложения маюскул помогало ориентироваться в тексте, так как о написанном с большой буквы слове хоть что-то можно знать, еще не прочитав фразы: что это не глагол, что это, скорей всего, имя существительное и даже, скорей всего, собственное.

Анализируя историю письма в целом, можно усвоить мнение, будто развитие шло к упрощению кода: от идеограмматического (иероглифического) письма к письму силлабическому (слоговому) и затем фонетическому (алфавитному). В связи с этим трудно не обратить внимание на тот факт, что историки письма историей европейского алфавитного письма вообще не занимаются, и причина, вероятно, в том, что обретение греками фонетического алфавита расценивается как своего рода конец времен. Однако, хотя общая тенденция к упрощению кода в эволюции письма несомненно присутствует, все же в идеографическом коде вполне обычны были также фонетические знаки и детерминативы, а в слоговом — идеограммы и детерминативы. Таким образом, для раннего письма в целом наиболее характерно использование всех трех видов кода, и меняться в сторону упрощения могли только пропорции использования этих видов. Тем не менее с появлением греческого фонетического алфавита произошел, казалось бы, переворот: из идеограмм сохранились только цифры, и для письма стали применяться, по сути, исключительно фонетические знаки — код упростился до предела. Но при всем том уже у греков рядом с тенденцией к дальнейшей «фонетизации» кода, то есть к употреблению дополнительных фонетических знаков (точек, запятых, ударений) можно наблюдать и встречную тенденцию — к усложнению кода в основном за счет сокращений и лигатур, а отчасти и за счет постепенного расхождения орфографии с орфоэпией: поначалу, скажем, в Аттике и в Беотии говорили по-разному и писали тоже по-разному, а затем для письма стало применяться в основном «всенаречие» , а в устной речи все еще имелись заметные диалектные различия, что видно по не очень грамотным надписям.