Чтение онлайн

Среди пунктов в завещании Робина, выявленных при разрешении спора между Сьюзан и его детьми, было любопытное положение:

«Все права на имя, голос, подпись, фотографии, сходство и право на неприкосновенность частной жизни (именуемое «правом на публичность») переходит к Windfall Foundation, некоммерческой калифорнийской корпорации… с учетом, что его право на публичность не будет использовано в течение двадцати пять лет с даты смерти Завещателя».

Проще говоря, это означало, что Робин завещал все свои отличительные качества – как он выглядел; как он звучал; свою подпись; свое имя – благотворительной организации, созданной его адвокатами, которым не разрешалось получать прибыль от них в любой форме в течение двадцати пяти лет. Это был крайне дальновидный способ продумать, насколько может развиться технология в течение последующих двадцати пяти лет, одновременно оптимистичный и мрачный. Больше не могло появиться новых фильмов, телевизионных шоу, реклам, где Робин мог бы появиться с помощью цифровых технологий, никаких новых шуток, исполненных его голосом, никаких голограмм или еще не придуманных способов его изображения, чтобы он снова мог появиться в своих любимых ролях и выступлениях – ничего этого мы не увидим по крайней мере до 2039 года. До тех пор человечеству придется довольствоваться тем багажом ролей и шуток, которые создал Робин Уильямс в течение своей жизни.

Кроме мультфильма «Аладдин» и фильма «Ночь в музее» Робин больше никогда не снимался в сиквелах, он никогда не играл одного того же персонажа по несколько раз, за исключением сериалов, хотя критики и обвиняли его обратном. По сегодняшний день ни один из его фильмов или телевизионных сериалов не переделали без него. Театральная постановка «Общества мертвых ролей» осенью 2016 года, где роль мистера Китинга сыграл Джейсон Судейкис, встречена прохладными отзывами. Когда Sony Pictures за несколько месяцев до этого объявила о съемках сиквела фильма «Джуманджи» в ролях с Дуэйном Скала Джонсоном, реакция поклонников Робина, которые считали, что таким образом проявлялось неуважение к памяти о Робине, была настолько резкой, что Джонсон заверил зрителей: «Я вам обещаю, мы будем чтить его имя, а образ Алана Пэрриша будет стоять в стороне, навсегда увековеченый в мире Джуманджи самым честным способом. Я уже придумал, что сделать, и думаю, его семья будет этим гордиться. Думаю, что и сам Робин смотрит откуда-то сверху и смеется».

Из всех культур, которые Робин переплетал в своей работе, и людей, которых он привлекал, не было ни одного актера или комика, которых можно было бы считать его протеже или преемниками, никто из исполнителей даже не пробовал делать это так, как делал Робин. У него были поклонники, но не подражатели, никто не обладал таким набором талантов, что были у него в столь сбалансированных пропорциях. Может, у других и хватало интеллекта, но не было столько энтузиазма, чтобы предложить этот интеллект миру, была скорость, не сверхспособность изобретать и удивлять, изумление, но не чистота сердца, исходившая из искреннего сопереживания ближнему. Робин был такой один, и его жизнь теперь закончилась.

Как-то субботним утром осенью 2009 года мне в Нью-Йорке позвонил Робин Уильямс и спросил, не хотел бы я сходить с ним в магазин за комиксами. Несколько недель назад мы вместе проводили время, когда я писал о нем в «The New York Times», но этот конкретный случай не был предназначен для статьи. До этого в комнате шикарного отеля в Атланте, куда мы отправились после его выступления в Fox Theatre, мы выяснили, что оба интересуемся комиксами и коллекционированием. Когда Робин сказал, что приедет в Нью-Йорк, чтобы немного передохнуть от гастрольного тура, и сводит меня в его любимый магазин, где продаются комиксы, то я подумал, что это было из ряда тех вещей, которые знаменитости говорят во время интервью, чтобы тебя умаслить – это такое обещание чего-то приятного, не имеющее ничего общего с реальностью. Позже я узнал, что если Робин делает кому-то такого рода предложение, пусть даже малознакомому человеку, он обязательно сдержит это обещание. Он не хотел никоим образом повлиять на то, что я расскажу о нем в статье, и ничего не ожидал взамен. Если Робин мог подарить тебе свое время, чтобы ты почувствовал себя лучше, то обязательно это делал, он дарил себя многим людям по частям.

Позже в тот же день мы с ним встретились у Forbidden Planet – магазина с шикарным ассортиментом на Юнион-Сквер. Робин путешествовал один, без свиты, охраны и даже без помощников. Он был одет в обычную одежду и не старался прятаться от людей, отказавшись даже от солнечных очков. В магазине было много покупателей, но он спокойно проходил по рядам, был взволнован, как ребенок, которому сказали, что он может выбрать себе в магазине любую игрушку. Робин провел безумно много времени, внимательно изучая витрину с дорогими статуэтками военных роботов и наводящих на размышления героинь. Он не обязательно хотел пополнить свою персональную коллекцию, но хотел посмотреть, как это смотрится в магазине: «У меня есть такой дома, – сказал он больше себе, а не мне, прохаживаясь у витрины. – И этот, и этот».

Естественно, это было неожиданно для сотрудников магазина и остальных покупателей, Робин стоял всего в нескольких футах от них и любовался теми же сувенирами, что и они. Уже прошел пик его карьеры, но все же это был Робин Уильямс, человек, которого они видели в «Доброе утро, Вьетнам» и «Обществе мертвых поэтов», а еще в многочисленных комедийных выступлениях и, конечно же, в «Морке и Минди». Он давал концерты, которые люди любили и уносили с собой в своих сердцах. Он был одной из ярчайших звезд, и теперь в пресыщенном городе, который сложно удивить знаменитостями, люди были удивлены, увидев его рядом с собой.

Когда он повернул в магазине за угол, то буквально врезался в женщину средних лет, которая его до этого не заметила. Она смотрела в пол, а когда подняла глаза и увидела его улыбку, то поняла, на кого смотрит, и была ошеломлена.

«Это… это вы», – заикалась она.

Теперь настала очередь Робина опустить глаза и стеснительно сказать: «Да». А что еще он мог сказать?

Робин до сих пор производил такой эффект на людей, даже будучи у всех на виду десятилетиями. Они не верили, что вот он из крови и плоти. Как и они, а не просто изображение на экране, сложно было осознать, что его тоже можно было вот так просто случайно встретить.

Именно так Робин проживал каждый день своей жизни на протяжении более тридцати лет. Как бы он ни хотел, никогда не было так, что его кому-то представляли или он смотрел незнакомцу в глаза, в которых не было шока от узнавания; он не мог устранить барьер, который поднимался, когда люди хотели дать ему особые преференции исключительно из благих намерений. Робин никогда не знал, как это – вести нормальную жизнь, и никогда не видел в своей жизни ничего, что выходило за рамки нормального. И никогда он не мог посмотреть на себя со стороны и гордиться талантами, которые все в нем признавали.

Первый раз я увиделся с Робином несколько месяцев назад, когда писал о фильме Бобкэта Голдтуэйта «Самый лучший отец». Мы с ним поговорили по телефону, голос у него был безмятежным и невероятно расслабленным, в нем не было ни одной фирменной интонации. «Я слышал, вы собираетесь прийти сыграть с нами», – сказал он, разрешив мне поездить с ним во время тура, который Робин планировал возобновить после операции на сердце.

Я встретился с ним в его номере в гостинице Аланты после выступления в театре Fox. Как позже я написал об этой ночи, механический ключ в его спине заставил Робина сбавить обороты, а поток пародий и смешных голосов практически сошел на нет. Но он хотел знать обо мне столько же, сколько и я о нем, интересовался моей жизнью, моей карьерой, как я познакомился со своей женой, и когда я наконец получил возможность спросить его о его воспитании, о его матери, тусклый свет в комнате стал мерцать. Робин обыграл этот момент без особых усилий: «Мама, мам, это ты? – спросил он с насмешливым трепетом в голосе. – Что ты хочешь этим сказать? Говори больше, о дух!»

В течение нескольких следующих дней я видел Робина во многих ситуациях: во время выступлений перед тысячами людей, которые были рады видеть его живым, здоровым и счастливым, во время переезда из города в город на частном самолете, во время размышлений над личными проблемами – над разводом с Маршей, над рецидивом алкоголизма, операции на сердце, а также над проблемами, приведшими его карьеру в тупик, и над недавней потерей своего наставника Ричарда Прайора.

Но была часть дня в жизни Робина, которую мне не разрешалось видеть. Когда я в тот вечер приехал в театр Fox еще до его концерта, мне сказали, что он в гримерке, в одиночестве, погруженный в свой ритуал перед концертом, это продолжится тридцать-сорок минут. Никому не позволялось его прерывать. Так он делал перед каждым концертом тура, куда я с ним ездил, и я так и не узнал, что он делал в это время.

Может, он медитировал, очищал мозг, повторял слова или боролся с тревогой, а может, просто хотел создать вокруг себя тайну и сохранить нераскрытым секрет его творческого процесса, хотя он так много себя отдавал со сцены.

В последующие годы я еще несколько раз встречался и разговаривал с Робином для статей о его новых проектах или о близких ему людях, наш последний разговор состоялся летом 201 3 года, за год до его смерти, когда я писал статью о Билле Кристале, а он работал над единственным сезоном «Сумасшедших».