Чтение онлайн

Обряд, как сказано уже, проникал всю жизнь русского человека и вне дома, и в семье. Все семейные события – родины, крестины, именины, сватовство, свадьба, похороны – сопровождались пирами и связаны были со множеством иногда сложных и мелочных обрядов. Остановимся на некоторых более любопытных.

При рождении детей у зажиточных людей устраивался пир; гости должны были дарить мать деньгами. Новорожденных старались поскорее окрестить, чаще всего на восьмой день по рождении; имя по большей части давали того святого, память которого чтилась в день крестин. В XVI и XVII вв. еще держался обычай у русских, кроме христианского имени, давать и различные прозвища, которые употреблялись даже и в деловых бумагах и нередко переходили в фамилию потомков: например, Первый, Смирный, Красный, Третьяк, Шестак, Дружина, Неупокой, Козел и т. п. Любопытно, что иногда бывало по три имени у человека: прозвище и два крестильных, – одно явное, а другое тайное, известное только духовному отцу, самым близким людям да тому, кто его носил. Этот странный обычай вызван был суеверным страхом, будто бы, зная имя человека, лихие люди или враги его легче могут испортить его чародейством, так что только во время похорон знакомые узнавали, что настоящее имя покойного, например, Иван, а не Петр, как привыкли его звать. Крестины тоже сопровождались пиром.

День именин считался важнее дня рождения. Именинник или именинница с утра рассылали близким и знакомым именинные пироги; чем знатнее было лицо, тем больше был и пирог. Гости, приглашенные к столу, подносили именинникам подарки: духовные лица благословляли образами, миряне дарили материи, кубки, деньги и т. п. Царь в день своих именин собственноручно раздавал пироги своим приближенным по окончании обедни; царица делала то же у себя на свои именины. Царям и царицам также подносили дорогие подарки не только бояре, но и все торговые люди.

Самые сложные и затейливые обряды были – свадебные. Здесь надо различать три главные действия: сватовство, сговор и самое бракосочетание.

Сватовство, как известно, было делом родителей. Женились русские очень рано: бывали случаи, что жениху было 12–13 лет, а невесте несколько менее. Понятно, что браки таких детей устраивали их родители. Только в том случае, когда жених был уже зрелых лет или вступал во второй брак, он имел возможность располагать собой. Сватовство могло начаться как со стороны родителей жениха, так и родителей невесты; посылались обыкновенно сначала сваты или свахи, и когда уже после переговоров оказывалось, что родители невесты не прочь ее выдать за того, за кого сватают, то свахи просили позволения посмотреть невесту. Согласие на это по большей части давалось, и обыкновенно какая-нибудь родственница жениха или даже мать ехала смотрительницей, как называли ее. Показ невесты производился довольно торжественно. Невеста, богато разряженная, сидела за занавесом; занавес отдергивался, и она являлась во всей своей красе. Смотрительница заговаривала с нею, стараясь дознаться, не глупа ли она, не косноязычна ли и проч. На таких смотринах и случалось, что показывали не ту, кого следовало. Жених по большей части не мог видеть сам невесты до самого венчания, после которого только и мог открыться обман. На обман можно было жаловаться, и если по розыску оказывалось, что жалоба справедлива, то брак расторгался и виновные наказывались. Но дело до этого доходило очень редко; чаще жених и его родные покорялись судьбе, не желая заводить хлопотливой и неверной тяжбы, и хуже всего приходилось тогда, конечно, нелюбимой жене. Более самостоятельные, т. е. возрастные, женихи настойчиво добивались иногда, чтобы им самим позволено было видеть невесту; родители ее, если дорожили женихом, соглашались… Но и это не всегда спасало от обмана: жених, раз увидав свою невесту, не видел ее уже до самого венчания, и потому подмен был возможен.

К. Е. Маковский. «Под венец». 1884 г.

После смотра невесты происходил сговор в доме родителей ее; они принимали с большим почетом гостей, т. е. родителей жениха, его самого и родичей их, били им челом, сажали на почетные места. Несколько времени все молчали, глядя друг на друга, так требовало приличие. Затем женихов отец или старейший родственник издалека заводил речь, которую кончал сообщением, что они приехали для доброго дела, а родители невесты заявляли, что они рады такому приезду.

Тогда составлялась рядная запись (уговор), где главным образом дело шло о приданом и назначался срок свадьбы и подробно прописывалось все, что должно было идти в приданое. Вещи, назначенные в приданое, и деньги присылались в дом новобрачных обыкновенно после свадьбы; но бывали случаи, что недоверчивые родители жениха требовали, чтобы приданое было доставлено накануне, – держались пословицы: «Денежки на стол, девушку за стол». В записях, составленных подьячим, обыкновенно все прописывалось подробно и назначалась для верности неустойка, или понятное. Любопытно, что иногда в договоре прибавлялось условие, чтобы муж не бил своей жены. Таким образом, благодаря родительской любви к дочери, вносилось некоторое смягчение в семейную жизнь. Невесты при сговоре не было, но после него одна из родственниц от имени ее приносила подарки жениху. После сговора отказаться от брака было уже очень трудно: это значило нанести большое оскорбление противной стороне.

Обряды, сопровождавшие самую свадьбу, очень сложные и мелочные, сохранились во многом и до сих пор в простом быту, а также в купеческих семьях, живущих по старине: обряды эти знаменовали вступление жениха и невесты в иную жизнь, как бы возведение их в новое достоинство; некоторые из обрядов были, вероятно, заимствованы от старинных обычаев, соблюдавшихся при возведении князей в их сан: жених и невеста даже величались «князем» и «княгинею». Все действия свадебных чинов (тысяцкого, посаженых отца и матери, если не было родных; дружек, свах, ясельничего, или конюшего) направлены были к тому, чтобы привлечь Божие благословение и благодать на брачующихся, оборонить их от всякого лиха: было, между прочим, верование, что колдуны и колдуньи могут внести порчу и нагнать злых духов в тот дом, где рядят свадьбу… Когда невесту снаряжали к венцу, то на нее надевали самое лучшее платье и как можно больше драгоценных украшений; при расплетании косы девицы пели обычные свадебные песни. При выходе из церкви сваха осыпала новобрачных льняным и конопляным семенем, желая им счастья и обилия. Накануне свадьбы, в день ее, затем на второй день и на третий устраивались пиры у родителей невесты и жениха. Гости обыкновенно дарили разные ценные вещи новобрачным, а те, по обычаю, должны были потом одаривать гостей вещами той же ценности.

Новоселье в старину тоже считалось немаловажным событием и сопровождалось различными обрядами. Вступая в новопостроенное жилье, хозяин звал священника освящать дом и созывал родных и знакомых;

гости являлись обязательно с хлебом и солью. Этим выражалось пожелание обилия и благополучия; сверх того, наши предки, как известно, верили, что хлебом-солью прогоняется злой дух… Люди суеверные, не чуждавшиеся колдовства, приносили на новоселье черную кошку и черного петуха, а также растворенную квашню. Место для постройки нового жилья надо было выбирать тоже умеючи: обыкновенно гадали, – клали, например, на землю кусок дубовой коры; на четвертый день смотрели, что под ней: если паук или муравей, то значит, место лихое, а если червяки, то – доброе и ставить на нем дом безопасно. Гадали еще и другим способом: из-под пазухи роняли на землю три хлеба: если они все или два из них лягут на землю кверху верхней коркой – добрый знак, а наоборот – плохо… После новосельного пиршества каждый из гостей должен был что-нибудь дарить хозяевам. Этим выражалось пожелание, чтобы к хозяевам в дом шло всякое добро и был бы он как чаша полная…

Переселяясь на вечное новоселье, т. е. расставаясь с жизнью, русский человек полагал обязанностью своею совершать добрые дела, это называлось «строить душу», и потому умирать в полной памяти среди семьи считалось Божьею благодатью. Умирающий составлял духовное завещание, распределял имущество, причем богоугодными делами считались раздача милостыни, назначение вкладов в монастыри и церкви и особенно освобождение рабов [холопов]. Случалось, что господин пред смертью не только отпускал своих холопов на волю, но наделял их деньгами. Было верование, что в будущей жизни человека будут судить по делам, на которых постигнет его смертный час. Вокруг умирающего собирались его семья и домочадцы; ему подавали иконы, и он каждого благословлял особой иконой. При этом всегда находился священник, духовный отец умирающего. Многие пред смертью постригались в монахи или принимали схиму… Лишь только человек умирал, на окно ставили, по старинному обычаю, возникшему еще в языческие времена, чашу со святой водой и миску с кашей – на омовение и на питание души. Затем собирались родные и знакомые, и, по обычаю, начинался плач и причитания: начинала обыкновенно жена покойника; в причитаниях она выражала свою любовь к покойному и горе. «Ах ты милый мой, ненаглядный мой! – говорила она, рыдая. – Закатилось ты, солнышко мое ясное! Зачем ты меня покинул? На кого меня, сироту, оставил?» и т. д. В таком же роде были причитания и других родственниц. Летом хоронили очень скоро, большею частью в течение двадцати четырех часов… Гроб обыкновенно не везли, а несли на руках. Нередко случалось, что нанимались плакальщицы, которые шли впереди и по сторонам гроба и громко вопили и причитали о доброте, о заслугах покойного, о скорби родных и близких. На краю могилы происходило прощанье с покойником; крышка с гроба поднималась, и все подходили и прикладывались; причем плакальщицы своими причитаниями заглушали вопли жены и родственниц. Затем священник полагал в руки мертвого отпустительную грамоту. Когда гроб опускали, все прикладывались к иконам и ели кутью. Могилы родителей и предков были святынею для русского народа, и кладбища считались местом святым; похоронить здесь самоубийцу было тяжким прегрешением, которое, по верованию наших предков, могло навлечь Божью кару на весь край: бездождие, падеж скота, мор и т. п.

В течение сорока дней по смерти совершалось поминовение по умершему; у людей семейных Псалтырь читалась и в доме, где умер покойник, и на могиле его, где устраивалось крытое место для чтеца – монаха или дьячка. Жена, дети, родичи покойного носили смирное (траурное) платье, черное или синее, притом худое, изодранное: одеваться в это время опрятно и прилично родичам покойного значило выказать неуважение к памяти его.

Иноземцы, даже враждебно относившиеся к России, отдают полную справедливость большим умственным способностям русского народа, но вместе с тем указывают на то, что у русских людей не видно большой склонности к научному знанию и искусству. И немудрено. Вековое отчуждение от более образованных народов, зависимость от азиатской орды, крайняя бедность народа не могли пройти бесследно. Если вспомнить все неблагоприятные исторические обстоятельства, выпавшие на долю русского народа, то придется удивляться тому, что в нем вовсе не иссякли умственные и нравственные потребности; что он сквозь все невзгоды и напасти пронес свою душу живую. А что это так – это доказывает богатейшая народная поэзия. В ней сохранилась память о вековой борьбе со степью; сохранился чудный образ богатыря Ильи – олицетворения народной силы в ее борьбе с темными силами, в поисках прямого пути сквозь темные дебри к свету, к красному солнышку; сохранились в памяти и другие удальцы, у которых «сила по жилочкам живчиком переливалась», которым не сиделось дома и нужен был простор. Да и как было забыть народу их, когда они не переводились на Руси. Разве Ермак и его сподвижники не богатыри? Разве десятки, сотни искателей землицы, шедших по его следам, не богатыри? Разве Скопины и Минины не богатыри? Не только старые былины сохранились в живой памяти народа, – спелась и новая песня про Грозного царя, как он Казанское царство покорил, и про Гришку-расстригу, и про Скопина, и про Разина, и про Алексея Михайловича; все, что затрагивало сколько-нибудь сердце народа, нашло в нем живой отклик… Сказались народные думы и чувства и в сказках да прибаутках, и в пословицах да поговорках. Вылилась и печаль русской женщины, жалоба на свою горькую участь в семейных песнях. Не чужд остался темный народ и церковным книгам: начетчики и богомольцы, вышедшие из его среды, сложили немало так называемых «духовных стихов». Темные люди силились во что бы то ни стало объяснить некоторые вопросы, волновавшие их, вычитать ответы на них в книгах, нападали часто на ложные книги (апокрифы), где вкривь и вкось толковались слова Священного Писания, да и сами нередко давали волю воображению и вносили в свои стихи и сказания (легенды) много ложного: в стихе, например, о «Голубиной книге» так объясняется создание мира: «У нас белый вольный свет зачался от суда Божия, солнце красное от лица Божьего, млад светел месяц от грудей Божиих, звезды частые от риз Божиих, ночи темные от дум Божиих…» В стихах о Страшном суде изображаются муки разных грешников: «Тьма кромешная, погреба глубокие и мразы лютые – неправедным священникам и судиям; котлы медные, огни разноличные, змеи сосущие – мужам беззаконникам и женам беззаконницам; смола кипучая и скрежетание зубное и плач непрестанный – глумотворцам и просмешникам; вытягивание языков и повешение за языки – клеветникам и злоязычникам; повешение за хребты над калеными плитами и на гвоздье железное – плясунам и волынщикам; червь неусыпающий – сребролюбцам и грабителям». Праведники же будут жить в раю прекрасном, где на деревьях сидят птицы райские и поют песни царские, так что все вольное житье человеку показалось бы за один час, за одну минуту. Много подобных духовных стихов разносили в народе богомольцы да нищие, так называемые «калики перехожие». Все эти песни и сказания показывают, в какой темноте блуждал народный ум и как языческие понятия сплетались с христианскими, но вместе с тем свидетельствуют о духовной силе, которая не заглохла в нищете и невзгодах.

С. С. Соломко. «Писец». 1910 г.

На сказках, песнях, духовных стихах и легендах воспитывался русский народ, не только простой, но и люди высшего слоя. Мамушки да нянюшки тешили своих питомцев и питомиц в боярских хоромах народными песнями да сказками; сказочники или бахари занимали ими взрослых людей в досужее время, а сладкоречивые странники и богомолки своими сказаниями услаждали в теремах благочестивых боярынь и боярышень…