Чтение онлайн

— Напомню вам и о том, — помолчав, снова заговорил Петер Ламбёрц, — что немецкий народ под влиянием Октябрьской революции в России тоже пошел на революционный взрыв и девятого ноября тысяча девятьсот девятнадцатого года сверг императора Вильгельма, провозгласил свою родину республикой во главе с новым правительством — Советом народных уполномоченных. И если бы не предательство социал-демократов, у нас тоже была бы власть народа и немцам не пришлось воевать со своими братьями по классу — русскими...

— А в Италии, — заполнил я наступившую паузу, — повешен дуче Муссолини. Повесили его сами итальянцы, на себе испытавшие фашистскую тиранию. Вам тоже надо подумать о дальнейшей судьбе родины. Ведь именно ваш народ дал миру Маркса и Энгельса, Тельмана и Либкнехта, [173] Розу Люксембург и Клару Цеткин. Мне самому довелось видеть и слышать товарища Тельмана. Сколько доброго я узнал от него о Германии! То, что он говорил о своей родине, было преисполнено глубокой любви к своему краю! Но и Тельман погиб в фашистском лагере смерти... Так за что же вы воевали? За то, чтобы кучка оголтелых человеконенавистников могла безнаказанно уничтожать лучших сынов и дочерей Германии, так? И во имя чего те, что в котле, продолжают бессмысленное сопротивление?

И тут из толпы пленных вышел пожилой солдат. О чем-то горячо заговорил, указывая рукой на согласно кивающих головами его товарищей. Ламберц тут же перевел слова солдата.

— Господин полковник, — говорил пленный, — просим вас составить обращение к тем, кто еще не понял бессмысленность сопротивления. Пусть сдаются. Мы все подпишем это обращение!

Так в ряды антифашистов вливались все новые и новые немцы.

* * *

— Ну как, Андрей Спиридонович, давно своих раненых навещали? — спросил я начальника политотдела 346-й дивизии, входя в его блиндаж.

— Как вам сказать, товарищ гвардии полковник, — отозвался Пантюхов. — Бываю там не так чтобы часто, но и нередко. К тому же и начальник медсанбата регулярно докладывает мне о положении дел. Так что я в курсе...

— Доклады — хорошо, Андрей Сниридонович, но свой глаз надежнее, — заметил я. — Поедемте-ка посмотрим работу ваших лекарей.

Вместе мы обошли все палатки дивизионного медсанбата и наконец оказались в женской палате. Здесь девушки лежали на соломенных подстилках, аккуратно накрытых плащ-палатками и чистыми простынями.

Наше внимание сразу же привлекла к себе миловидная девушка. Чувствовалось, что она с трудом сдерживает слезы. Мы подошли к ней.

— Что с вами? — спросил я ее, присаживаясь на стул. — Ранены?

— Нет, — качнула головой девушка. — Воспаление какое-то у меня. Оперировать, говорят, надо. А я боюсь... — [174] Она подняла на меня встревоженные, враз наполнившиеся слезами глаза. И прошептала с какой-то детской доверительностью: — А вдруг потом детей не будет?.. — И, уронив голову на подушку, горько разрыдалась.

— Давно она поступила к вам? — спросил Пантюхов сопровождавшего нас начсандива, когда мы вышли из палаты.

— Недавно, товарищ полковник, — отозвался тот. — Мы ее, конечно, уже прооперировали бы, да нужна консультация специалиста. А его у нас нет. Послали запрос в штаб армии. Думаем, скоро пришлют. — Повернувшись ко мне, начсандив заметил: — Будем действовать с предельной осторожностью. Уверен, поставим девушку на ноги. Все мы желаем нашей Ане только счастья и благополучия. Она заслужила это.

— Да и ее желание очень хорошее, — задумчиво заметил Пантюхов. — Вон ведь о будущих своих детях думает. Если хотите, о нашем послевоенном будущем. Да и не одна она, наверное.

— Да, женщины... — покачал головой начсандив. — Сколько же их сейчас наше мужское горе мыкают! Проклятая война!.. Судите сами: только в нашем батальоне тридцать процентов женщин. И все добровольно пошли на фронт... Кстати, и в других подразделениях их тоже немало.

Да, немало. Это я знал хорошо. Врачи, медсестры, связисты, полевые пекари, прачки, регулировщицы... Но ведь многие женщины еще стояли и у зенитных орудий, у пулеметных установок, летали на боевых самолетах, были снайперами, даже механиками-водителями танков. Низкий поклон вам, боевые подруги, фронтовые побратимы!

— А сколько женщин вы, товарищ начсандив, представили к правительственным наградам? — поинтересовался я.

— Не помню, — честно признался он. — Не могу доложить...

— Вот видите, даже не помните...

Потребовалось некоторое усилие, чтобы сдержать резкую фразу, готовую слететь с языка. Это же надо! Даже не помнит. Да какой же он майор после этого!..

Но вслух ничего не сказал, сдержался. Мы снова вернулись в женскую палату и подошли к Ане. Трепетная вера уже светилась в ее взгляде. И эта вера была обращена [175] именно ко мне. Словно бы я обладал той силой, властью, которая может разрешить все ее вопросы, исцелить все ее боли.

— Не тревожься, Аня, — только и сказал я. — Все у тебя будет хорошо. Вот вылечат тебя, домой вернешься. А там, глядишь, и замуж выйдешь, детишки пойдут.

Не знаю, сказал ли я ей правду. Ее я и сам не знал. Но важно было обнадежить девушку, поддержать, успокоить...

И тут я заметил другие глаза, внимательно следившие за мной. Голубые хорошо знакомые мне глаза. И сразу память воскресила один из первых дней войны, когда мы под Смоленском встретились со студенческим отрядом, строившим оборонительные сооружения...

— Нина? — неуверенно спросил я. — Неужели это вы? Помните?

— Да, Иван Семенович, я та самая Нина. Хотите спросить, как я здесь оказалась? Так же, как и другие девушки. Пошла добровольно в армию. Была ранена. Лежала в госпитале. Потом снова фронт. Попала к вам, в пятьдесят первую. И вот снова незадача — ожоги получила...

Она долго еще рассказывала о себе. Я не перебивал, слушал с вниманием.

— Когда я прибыла в свою дивизию, начался бой. Я оказалась в поселке, у церкви. Боец там лежал, раненный. Я его перевязала. Церковь была деревянная, горела сильно. Вокруг так и сыпались головешки. Вижу, немецкие танки подходят. Только, к счастью, к огню не подошли, побоялись. Тем и спаслась. А потом гляжу, рядом ямина какая-то вырыта. Осторожно опустила раненого в нее и сама туда же спрыгнула. А церковь горит, головешки в яму падают, еле успеваю их гасить. Все думаю, как бы церковь на нас не завалилась. Тогда конец...

А раненый стонет, дышит тяжело. Видимо, много крови потерял солдат, уже не жилец. И в самом деле, вскоре скончался он на моих руках. Думаю, настала и моя очередь пропадать. Не убьют, так сгорю. Церковь-то вот-вот обрушится. А свои далеко, отступили...

Всю ночь с головешками провоевала. Но ничего, пронесло. А утром слышу, с нашей стороны огонь усилился. Потом атака началась. Фашисты не выдержали, драпанули из поселка. Вылезла я из ямы в обгорелых лохмотьях, [176] вся в глине, в ожогах. Ну а дальше... Дальше, как видите, на излечение отправили. Сюда...